Тихий русскийТекст

Оценить книгу
4,0
1
0
Отзывы
Отметить прочитанной
520страниц
2017год издания
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

«Какая ужасная книга!» – скажете вы. Мне возразить тут нечего, могу об этом лишь горько пожалеть.

Август Стриндберг

Муром, Муром-городок, поглядишь, и весь-то с локоток, а старинушкой, матерью Русью, припахивает! Станьте, братья хлебосольные, на песчаном, на правом берегу Оки-реки, супротив самого Мурома – перед нами Ока-река, а за нею берег муромский крутой горой; на горе стоит, развернулся, вытянулся лентою Муром-городок: он красуется святыми храмами, золотыми маковками…

Владимир Даль

Герои и персонажи в повести вымышлены.

Совпадения с реальными лицами случайны.

На дворе стоял необычно тёплый октябрь – башни Рокфеллерского центра к этому времени уже рухнули, не вынеся напора исламского фанатизма. Но даже спустя целый месяц после тщательно продуманного,

подготовленного и выверенного удара «под ложечку» самовлюблённой Америке непривычные к настоящим невзгодам и лишениям американцы пребывали в состоянии полной растерянности и глубочайшей депрессии. Издержки излишне рафинированного менталитета – пониженный запас психологической прочности. Это в телеинтервью подтвердила директриса печально известного на весь диссидентский мир института имени Сербского. Истеричные телевитии мужского и женского пола и разномастные – от белых до чёрных – пиарщики по отдельности и всем скопом провозглашали с кривых телевизионных зеркал наступление новой эры.

Чёрта с два – новой!

В этом четырежды безумном мире никогда не было, нет и не будет ничего принципиально нового – в смысле человеческих (если их можно таковыми называть) отношений. Джон Леннон абсолютно прав, когда поёт: «У власти всё те же сволочи. Те же ублюдки управляют нами, всё то же самое».

Геннадий Васильевич Крупников понимал это лучше некоторых – тех, кого не без основания называют носителями «жеребячьего» оптимизма. Прекрасно понимал он и актуальное самочувствие и настроение уязвлённых как никогда американцев, ибо состояние депрессии – от умеренной до сильной – давно стало для него привычным. Хотя, честно говоря, можно ли к этому привыкнуть?

Лет Крупникову было до чёрта – большинство их он прожил с искалеченной душой. Мистер Искалеченная Душа. Точнее сказать, Гуттаперчевая. Потому что Геныч жил не в своей тарелке – как если бы он был инопланетянином, которого заставили пилотировать не летающее блюдце, а космический корабль «Союз». Не случайный эпизод – хроническое заболевание, развившееся у человека от долгого стояния одной ногой в канаве. И не случайно – Геныч: в свои пятьдесят с гаком (о ужас!) он так и не привык к обращению по отчеству, это почему-то резало слух. Внешне Крупников на все пятьдесят и выглядел, но даже чурающиеся фамильярности незнакомые и малознакомые люди испытывали неловкость, пытаясь называть его Геннадием Васильевичем. Они нутром чуяли, что никакой он не Васильевич, а Генка, Геныч, Генашка, Генок, Гендос.

Если вам за пятьдесят, и вы просыпаетесь утром, и у вас ничего не болит – значит, вы умерли.

Геныч проснулся от привычной боли в боку и левом плечевом суставе часов в шесть (утра – важное уточнение!) и теперь просто долёживал – давал тусклому октябрьскому солнышку время прогреть землю и воздух. Геныч был пока жив (лишь «технически»), но уже третий месяц нигде не работал: стоял на бирже – в основном лёжа.

Человек, которому некуда больше идти. Да и незачем. Разве только «пойти побегать» – идиотский слоганчик! Медленный бег – так это называется. Потребность пробежаться раза три-четыре в неделю давно угнездилась в Генке на уровне безусловного рефлекса – мы можем обходиться без необходимого, но не можем обойтись без лишнего. Надо подняться до того, как проснутся дочка, зять и внук, сделать массаж, умыться, одеться и отправиться на пробежку. Свалить из квартиры, прежде чем зять запалит первую утреннюю сигарету.

Зять Геныча был оборотистым малым. Он жил хлопотной жизнью на вольных хлебах – числился предпринимателем, периодически добывая в налоговой инспекции справку с сухим резюме: «Дохода от предпринимательской деятельности не имеет». Бумага всё стерпит. Разворотливый зять с немалой выгодой перепродавал товары, которыми регулярно затаривался вместе с другими коробейниками в столице нашей великой родины – красавице Москве. Абсолютно инородное, притом непомерно толстое тело в плесневелой хрущобной келье записного отшельника, затворника и одиночки. Генка так и не сподобился прописать в квартире слишком ходового коробейника, потому что был отставшим от жизни динозавром.

Дочка Геныча нигде не работала.

Жена Геныча уже третий год торговала на базаре всякой всячиной – вместе со многими другими «инженершами-технологинями», вынужденными либо в связи с сокращением штатов, либо под давлением начальства из бывших «партейных», либо «по собственному» неярко выраженному желанию покинуть ЗИБ.

ЗИБ – это машиностроительный завод министерства обороны имени Лаврентия Павловича Берия, на стыке эпохи культа личности и слишком краткого периода оттепели переименованный просто в Машзавод. Многие годы ЗИБ являлся крупнейшим оборонным предприятием закрытого города Мурома, где Геныч с пяти лет бессмысленно коптил небеса – точь-в-точь как оборонные заводы. Теперь от былой мощи муромского да и всей владимирской земли промышленного монстра остались одни воспоминания – не особенно светлые. Бывший ЗИБ лежал как мезозойский динозавр после падения на Землю астероида средней величины – при последнем издыхании. Геныч покинул его пару месячишков назад, как покидают кладбище: без шума и пыли, по-английски, тихонько насвистывая себе под нос траурный марш Шопена в противоестественной мажорной тональности – издевался над собой и впустую потерянным на долбаном ЗИБе временем.

Генка убрал постель и взял в руки роликовый массажёр, уныло представляя, как его проснувшаяся ни свет ни заря великомученица-жена раскладывает на прилавке всевозможную несертифицированную дрянь – промышленные товары, в основном произведенные в «зубро– бизоновском» коммунистическом заповеднике cурового батьки Лукашенко. В памяти немедленно, но лениво медленно всплыл знаменитый английский рассказ «Уличный торговец». Судя по этому рассказу, можно было подумать, что обитатели затоваренного Альбиона не меньшие лохи, чем неизбалованные русские потребители из древнего града Мурома.

Геныч надел старые тренировочные брюки производства ещё социалистической Румынии, майку-сетку (не так сильно пропитывается потом, как сплошная), а поверх «потничка» – застиранную выгоревшую полурукавку (англичане называют такие Т-shirt) когда-то чёрного цвета с серебристым логотипом на груди в виде исправленной школьной прописи:

S E V ØА O B O R O T

Этой старенькой полурукавкой Геныч очень дорожил и не променял бы её ни на какое рибоковско-найковское барахло, тем более турецко-китайского «розлива». Подарок от Всеволода Борисовича Новгородцева – или просто Севы. Сева Новгородцев – полурусич– полуеврей – вёл на русской cлужбе «Би-Би-Си» радиопередачу «Севаоборот»: брал в оборот популярных деятелей культуры, искусства и сбежавших на запад предателей и изменников родины, тоже постоянно предававшую своих людей – не обязательно изменников и предателей. Полурукавку Сева прислал Генычу в качестве гонорара за пародию на «Севаоборот», которую вместе с соведущими однажды исполнил в лицах – не скрывая, однако, брезгливости.

Есть привычка на Руси – ночью слушать «Би-Би-Си». (Теперь-то можно сказать – была.) В кои-то веки «Британская Радиовещательная Корпорация» была для Геныча настоящим светом в окошке – кислородная подушка в удушливой атмосфере, нагнетённой отмороженными советскими тоталитаристами в устроенной на одной шестой части суши обширной палате № 6. В начале же двадцать первого века значение радиопередач «Би-Би-Си» для россиян сошло почти на нет, её образ, а вместе с ней и образ народного диск-жокея Севы Новгородцева изрядно потускнел – отныне многострадальная Русь, которой в своё время недодали попсы и рок-н-ролла, балдела от других радио– и телевитиев.

Геныч скрепил ключи от квартиры резинкой для женской причёски «конский хвост» (говорят, фирма Frederic Fekkai дерет за такие «аксессуары для волос» по 120 долларов США), прицепил их к резинке тренировочных брюк, надел разношенные адидасовские кроссовки и бесшумно выскользнул за дверь – молодые плейбои даже не проснулись.

На улице бледное октябрьское солнышко лениво выжигало и никак не могло выжечь клочья приковылявшего с реки тёплого как парное молоко и густого как фруктовый кефир тумана. Река называлась Окой (да, да!) – без неё и без её рыбы городишко Муром был бы уж точно ни рыба ни мясо, а жизнь затраханных нуждою нуровцев стала бы ещё более убогой, нежели в настоящее время.

Генка пересёк подряд три типично советских двора, которым суждено навеки остаться неблагоустроенными, и по тихой улочке со смешным для начала третьего тясячелетия названием Красногвардейская зашагал на восток – к реке. До Оки от Генкиного дома было по прямой не более километра.

У последнего поворота перед асфальтированным съездом с высокого западного берега Оки стоял пустой милицейский «уазик». Геныч обогнул машину по широкой дуге – так хоккейный форвард объезжает амбала-защитника, избегая невыгодного для себя силового единоборства, – и тут услышал:

– Молодой человек, подойдите, пожалуйста, сюда!

С тем, что Геныч – молодой человек, можно было беспроигрышно поспорить – только не с милицией. Мент с лицом плохо спавшего ночью и неопохмелившегося мучного червя манил престарелого физкультурника грязным пальцем.

– Подойдите, не бойтесь!

– Да я и не боюсь, – хмыкнул Геныч и подошёл.

Ещё с детских лет, проведённых под присмотром бабушки в уютном

 

подмосковном Егорьевске, Генка усвоил простую истину: менты – это те же преступники, только в отличие от последних, одетые в очень плохо скроённую и ещё хуже пошитую униформу. Его бабушка, носившая в девичестве типичную для тех мест фамилию Егорова, всегда советовала

внуку держаться от милиционеров на дистанции пушечного выстрела, а если есть возможность, то и дальше. Она подкрепляла глубокую житейскую мудрость одним и тем же казавшимся ей сверхубедительным примером. Однажды (на дворе стояли пятидесятые годы ХХ-го века) ретивые стражи порядка зацапали хорошо знакомого бабушке мужика по подозрению в краже поросёнка. Показания из несчастного задержанного менты выбивали железными плётками – в пятидесятых и во всех последующих годах подобное «пополнение информационной базы данных» практиковалось не только в городке Егорьевске – повсеместно. Мужик потом откинул копыта – не на нервной, естественно, почве. Зато поросёнок вскоре нашёлся – ну не свинство ли?

– Ночью произошли многочисленные кражи из вот этих сараев, – показывая на потемневшие от времени развалюхи, пояснил Генычу ментяра. – Вы должны выступить в роли понятого. Подождите, сейчас освободится следователь, она вам всё расскажет.

Двери убогих, вросших в землю покосившихся сараев, выстроившихся сплошной стеной напротив почти не отличимого от полусгнивших хозяйственных построек деревянного, барачного типа, жилого дома, были распахнуты настежь. Вскоре из дальней двери, сгибая отнюдь не лебединую шею, дабы не удариться о косяк, выползла на свет, как жирная амбарная крыса из щели, рослая и упитанная молодая девка в тёмном плаще с бумагами в руках, за ней понуро тащились потерпевшие. «Терпилы», как в наше сволочное времечко называют потерпевших не только на зоне. Ещё несколько плохо одетых непроспавшихся «терпил» мужского пола с помятыми физиономиями задавленных беспросветной нуждой и бесконечными мелкими заботами маргиналов лениво перебрасывались с милиционером ничего не значащими словами.

Толстая девица-следователь весьма косноязычно объяснила Генычу его государственной важности гражданские обязанности, налагаемые на так называемого понятого. Обязанности были необременительными.

Геныч для порядка сунулся в два-три сарая, охотно согласившись со следователем, что украденных велосипедов, лопат и канистр с бензином и без оного на месте нет как нет. Он дал заспанной, неудержимо зевающей девице свой адрес, телефон (не для рандеву, разумеется), расписался где положено и был отпущен под аккомпанемент растянутых зевком слов:

– Если что, мы вас найдём.

Геныч точно знал, что ни его, ни кого-то другого менты ни в жизнь не найдут, а вот пивной ларек отыщут мигом, притом с закрытыми глазами.

Несколько лет назад у Геныча тоже украли велосипед. Некстати подсуетившаяся жена оседлала вместо велика собственного недотёпу– мужа – и Геныч, изменив вдолбленным бабушкой разумным принципам, под горячую руку и увещевания супруги накатал заявление. Будучи вызванным в ментовку, он случайно узнал, что в нуровском ОВД скопилось около пятисот «висяков» по мелким кражам из сараев и подвалов – для стопятидесятитысячного города более чем достаточно, к тому же речь идет только о верхушке гигантского по нуровским масштабам айсберга.

Разыскать отравителя английского лорда Харлека стократ проще, нежели выросшего в «совке» русского папуаса, ловко подтибрившего канистру бензина у живущего напротив соседа. Этот сосед – не меньший жук, и тоже не гнушается подтибривать на минутку оставленное без присмотра чужое добро – не обязательно плохо лежащее. Будь Эркюль Пуаро на неуютном месте зевающей от скуки девки-следовательницы, его в самом скором времени непременно хватил бы настоящий, кондовый российский Окочурник Кондратиевич. В России воруют все – ставшая уже неприличной банальность. Ловить на Руси воров – всё равно что пытаться отсортировать груду сахарного песка, вываленного на замусоренный и загаженный окский пляж, от песка речного. Здесь издревле каждый человек попеременно выступает в двух взаимоисключающих (по понятиям «просвещённого» Запада) ипостасях: полицейского и вора. Делая это, наш человек переключается из одного состояния в другое быстрее, чем так называемая ячейка Поккельса – компьютер Пентиум-4 с его 2400-ми мегагерцами может отдыхать! Как электрон одновременно и частица, и волна – так хитрожопый русский ванёк одновременно и преступник, и понятой, и расследователь на общественных началах. Судья-то и прокурор уж точно – в том-то и дело, что на Руси XXI-го века века продолжают жить по понятиям. В России схватить преступника за руку – почти наверняка схватить самого себя.

А менты на Руси издревле чрезвычайно опасны: даже не профессиональной беспомощностью – носорожьей тупостью. В таких условиях русский интеллигент выглядит перманентным новичком, пытающимся научиться кататься на роликовых коньках среди потного разъярённого стада носорогов. Каждый русский мужик должен постоянно держать под кроватью малый туристско-допровский набор для тюремной ходки – как боевой офицер «тревожный» чемоданчик в подсобке у вороватого каптерщика. Никогда не зарекайся от тюрьмы и моли Бога, чтобы молочный поросёнок отыскался до того, как тебя, невиновного, вечно похмельные менты с шутками и прибаутками законопатят в смрадную пресс-хату.

Однажды в студеную зимнюю пору Геныч обнаружил в раздолбанном почтовом ящике белый прямоугольничек. Денежного перевода ему ждать было неоткуда – бумажка оказалась повесткой из линейного отдела милиции, притулившегося, естественно, рядом с вокзалом. В памяти тут же всплыла скабрезная местная частушка, популярная в пятидесятых годах ХХ-го века:

Как на нуровском вокзале

Раздаются голоса:

«Сука, блядь, давай …,

А то выколю глаза!».

Вызывали Крупникова в качестве свидетеля. Однако Геныч не помнил, чтобы при нём кто-то принуждал кого-то к скоротечному половому акту, угрожая в случае неподчинения лишить «терпилу» зрения. Смешно сказать, но Генка весь извёлся, пытаясь со свойственной ему дотошностью и педантичностью проанализировать ситуацию – и не нашёл вразумительного ответа. К поездам он не приближался уже года два – не на что да и незачем было ездить.

Минута в минуту обозначенного в повестке срока сбитый с толка Геныч постучался в кабинет вызвавшего его капитана имярек. Уверенный в себе капитанишко восседал за столом в окружении четырёх-пяти подозрительных типов в штатском. От этих козлов исходили прямо-таки физически ощутимые флюиды неприязни и агрессии – но это явно были не менты. У людей с такими физиономиями не заржавело бы выколоть глаза снятой на нуровском вокзале проститутке. До металлической плетки дело, честно сказать, не дошло, но Генычу пришлось битый час доказывать испитому, рыгающему пивом «внутреннему органу», что он вовсе не тот Крупников, который ему, «органу», нужен. Для излишне самоуверенного ментяры признать ошибку означало потерять помятое от беспробудного пьянства лицо, поэтому он не спешил отпускать «важного свидетеля» и бесконечно мусолил Генкин потрёпанный паспорт, упорно называемый им «ксивой» – прокачивал Геныча «на косвенных». Истинный потомок стебанутого папаши-смершевца – только немного недоношенный.

Разрешению тупиковой ситуации способствовал тот факт, что Геныч являлся, пожалуй, единственным жителем древнего Мурома, родившимся в печально известном западноукраинском городе Ивано-Франковске. Ивано-Франковск, ежели кто не знает, – это оттяпанный у гонористых шляхтичей-поляков город Станислав (смотри пакт Молотова – Риббентропа).

От души помариновав однофамильца настоящего свидетеля происшествия, капитан заочно обругал витиеватым матерком «проблядь-

паспортистку» и с видимым сожалением, переходящим в откровенное недовольство, возвратил Генычу залапанный немытыми руками паспорт.

Тот вызов в ментовку – ничтожнейшее событие. Малоинтересное. Но очень показательное. Шестерёнки и винтики каждой российской, как правило, насквозь проржавевшей институции до предела изношены, выработаны и постоянно весьма опасно для окружающего эти институции электората сбоят и барахлят. Иногда это оборачивается безобидным скучным пустяком, как в Генкином случае, иногда же выливается в подлинную человеческую трагедию.

После того соприкосновения (пусть и по касательной) c желдорментурой у Генки остался неприятный осадок. Точно такое же ощущение испытывал он и сейчас, после мимолётного контакта с толстухой-следователем. Роль понятого менее хлопотна, нежели роль свидетеля. Неприятен был сам факт столкновения с заскорузлым российским «правосудием» в лице смурной девки и похмельных ментов. Как если бы свежее летнее утро вдруг огласилось мерзким кваканьем глупой лягушки. Как если бы толстая ворона и два угрясто-носатых дятла нагадили на только что распустившуюся утреннюю розу.

В последнее время Геныч к стыду своему становился всё более суеверным. Он интуитивно почувствовал, что сегодня пути не будет, но возвращаться назад с полдороги было не в его правилах.

На колокольне Спасо-Преображенского собора Спасского монастыря привычно ударили в колокола – разумеется, звонарь отбивал не раннюю заутреню, ибо стрелка часов приближалась к девяти утра. Спасо-Преображенский собор являлся одной из древнейших построек на славной муромской земле – он вырос на месте укреплённого двора первого нуровского князя Глеба. Первоначально он назывался «Спасский, что на бору» и упоминался в летописях более чем за полвека до основания Москвы. В средние века монастырь был одним из важнейших оборонительных плацдармов города – не потому ли зловредные коммуняки разместили за его толстенными стенами военное училище? Но в девяностых годах ХХ-го века время расставило всё по своим местам, и монастырь вновь стал монастырём. Сейчас он плотно оделся в строительные леса (уж не от московской ли фирмы «Элион»?) – не за горами 1140-летие города, и монахи щедро золотили купола.

Ещё раз ударил большой колокол – мелко-мелко перекрестилась бредущая впереди Геныча согбенная, чуть менее древняя, нежели монастырь, плохо одетая старуха, при этом едва не выронив из руки суковатую палку. Без этой палки она так бы и застряла на полдороге в магазин, куда отправлялась ежеутренне – чем не «аглицкий моцион»?

Геныч обогнал раритетную старуху. Он давно знал её в лицо. Выходил на пробежку в одно и то же время, а она в одно и то же время отправлялась в полный суровых испытаний путь за хлебом насущным. Для старушенции этот сравнительно недлинный хадж был едва ли не сложнее путешествия в другую галактику. Обычно Геныч переходил по наплавному мосту на правый берег Оки, совершал приятную пробежку по зелёным лугам заречья, делал «двойную» разминку, а когда возвращался домой тем же путем, заставал старуху почти на том же самом месте, только ковыляющую в другом направлении. Получалось, что на поход за хлебом старушка затрачивала от двух до трёх часов – сердце Геныча обливалось кровью, давая сбой. Бегай не бегай – будущее у всех без исключения ну очень даже одинаковое. Старуха представлялась Генке полномочным послом всесильного Времени, напоминающим суетливым, горделивым людишкам, что его, Время, никому ещё не удавалось и не удастся обмануть.

Плавно изгибающаяся асфальтовая лента Октябрьского съезда (тот ещё каламбурчик – усикаться можно!) повела Геныча вниз. Асфальтовое покрытие здесь было намного лучше, чем на главных улицах города. Дело в том, что Октябрьский съезд являлся составной частью трассы так

называемого «Пелетона» – ежегодно устраиваемых в Муроме велосипедных гонок. Когда городишко открыли для иностранцев, местные власти от избытка чувств (от радости в зобу дыханье спёрло) мигом учредили соревнования велосипедистов, придав им международный статус. На хмельной волне перестройки, когда пьянящий воздух безразмерной, как носки, свободы углекислым газом отрыгивался и через нос, и через рот, и через все другие отверстия «органона», в нуровском «Пелетоне» действительно принимали участие и американцы, и французы, и шведы. Но в скором времени бесчисленные помойки, заросшие бурьяном пустыри, унылая деревянная архитектура пахучих дворовых сортиров и вся прочая такого же пошиба экзотика иностранцам прискучила, и «Пелетон» превратился в тривиальный междусобойчик граждан бывших республик СССР, то бишь, на нынешней «фене», стран СНГ – и то далеко не всех.

Помешавшийся на велоспорте, как Петр на минах (смотри популярную кинокомедию «Трембита»), его такой же недалекий среднерусский тёзка Петр Петрович Буланов, новоиспечённый (но оставшийся непропечённым) мэр города Мурома, с маниакальным упорством продолжал ежегодно направлять весь производимый в городе асфальт на подновление трассы "Пелетона". Остальные, не включенные в трассу велогонок улицы города вот уже несколько лет подряд сидели на голодном асфальтовом пайке. Передвигаться по ним было тяжело и опасно, но поглощённого велосипедным «сюрплясом» Буланова проза жизни уже давно не волновала. Он оставался всё тем же типичным для России классическим Сквозник-Дмухановским – городничим якобы новой эры: пускание пыли в глаза было для него и работой, и отдыхом, и развлечением – смыслом провинциальной жизни. Другой бы на его месте усовестился, постригся в монахи и сидел бы себе тихонько, не показываясь обманутому им миру, а этот свихнувшийся на велогонках «крепкий хозяйственник» из кожи вон лез в навязчивом стремлении заявить на весь белый свет о «красотах древнего Мурома». Он всеми правдами и неправдами делал Мурому дешёвое паблисити – вряд ли заслуженное. Сверчок не желал знать свой шесток. Буланов со «товарищи бывшие коммуняки» регулярно подавал заявки на участие во всероссийском конкурсе на самый благоустроенный российский город – заполонившие Муром человеческого роста лебеда и превосходящие размером ухо африканского слона ядрёные лопухи каждый раз стыдливо краснели до самых корней.

 

По-видимому, в знак немого протеста на выпендрёж несамокритичного мэра в городе пару лет назад вдруг появились некие растительные мутанты. По виду они напоминали любовные плоды немыслимой виртуальной групповухи в составе лопуха, репейника, лебеды, укропа, подсолнечника и зонтичной пальмы. Сочные стебли этого постперестроечного сверхгибрида достигали высоты более трёх метров (!) – в короткий срок в граде Муроме вызрел явно новый, прежде никем не виданный, не известный ботанической науке вид растения, но привыкшие к неблагоустроенности нуровцы приняли поразительный природный выверт как должное.

Спасо-Преображенский монастырь, плачущий по Петру Петровичу Буланову, витающему в поднятых «Пелетоном» облаках фирменной муромской пыли, возвышался на левом склоне превращенного в съезд оврага, правый занимали давно уронившие совсем не ньютоновские яблочки фруктовые сады. Летом и ранней осенью их аромат эклектично смешивался с одуряющим «фрагрансом» отхожих мест, конструкция которых не претерпела никаких изменений со времён княжения Глеба – как и конструкция облепивших оба склона жилых домов. Один из участников самого первого «Пелетона», чернокожий парнишка из Нью-Йоркского Гарлема, испытал настоящий шок от лицезрения и обоняния гарлема нуровского – так называемой Макуры – и устроил на спуске грандиозный завал. Понятное дело – тут «завосьмерит» не только велосипедное колесо, но и человеческая крыша.

Макура – это жаргонное имя, данная народом кличка, «погоняло» текстильной фабрики «Красный луч» и прилегающей к ней территории, включающей в том числе и Октябрьский съезд. Не добегая до берега Оки, съезд дает два ответвления: одно налево – на Набережную улицу; другое, совсем короткое – к воротам и проходной «Красного луча».

В эпоху чрезмерно развитого социализма фабрика выпускала массу тиковых тканей – в основном идущих на чехлы для солдатских тюфяков (дамы могут зажать носы). Фабрика считалась преуспевающим, крепким предприятием и нередко выигрывала социалистическое соревнование по объёму сбрасываемых в Оку неочищенных жидких стоков у самого ЗИБа – не в последнюю очередь потому, что в отличие от удалённого от реки оборонного нуровского монстра стояла на самом её берегу: сливай не хочу!

Даже среди других муромских гарлемов, из которых, собственно, и слагается городишко, Макура считалась, пожалуй, самой «гарлемской». Условия и техника безопасности подневольного труда на фабричонке почти полностью отсутствовали. Она наполняла окрестности специфическим, присущим только прядильным и ткацким предприятиям шумом, в цехах же царил непереносимый шумовой и прочий ад. Лишь в «красилке» было чуть потише, зато мощнейшее сероводородное «амбре» едва ли не сбивало с ног человека, не подготовленного существованием в советской коммуналке. Совершив ещё школьником экскурсию на это «передовое социалистическое предприятие», Геныч по выходе на свежий воздух не смог вспомнить ничего из увиденного в инфернальной душегубке – находясь там, он мобилизовал все силы и постарался отключить сознание, чтобы не блевануть и не показаться классному руководителю и одноклассникам слабаком и маменьким сынком. Вельзевул не глядя махнулся бы с красильным цехом «Красного луча» котлами, ваннами и чанами, в которых он годами отмачивал грешников, но в безрыночной тогда экономике страны советов подобный бартер был невозможен, и фабричонка отстояла законное право называться сущим адом.

Даже не избалованные материальным достатком и бытовым комфортом муромские девчонки не хотели делать ткани для солдатских матрацев в таких нечеловеческих условиях. Но фабричонка не испытывала недостатка в рабочей силе – как всегда выручали «гастарбайтеры», вернее, «гастарбайтерши». В Муром валом валили не пригодившиеся на родине смуглянки-молдаванки из «цветущей социалистической Молдавии». Деваться на фоне сплошного процветания им было некуда, вот они и устремлялись в по-скобариному прижимистый, холодный, неприветливый и негостеприимный Муром.

Местная шпана и пэтэушники (отыщи семь различий первых от вторых) была довольна до соплей. Общаги Макуры являлись по существу самыми дешёвыми и доступными публичными домами на российской земле – Репербан отдыхает! Молдавские девахи конструктивно ничем не отличались от муромских и всех прочих девушек, поэтому их стыковки с аборигенами проходили глаже стыковки «Союза» с «Аполлоном». Тем же, кому не доставалось ухажёров, и тем, кого ставил на учёт не справляющийся с возрастающим объемом работы муромский вендиспансер, особенно горевать не приходилось. Они приносили с фабрики холостые шпули, служившие для наматывания пряжи, и пускались во все тяжкие. Некоторые крепко подсаживались «на шпулю» и сидели на ней до самого замужества или вынужденного отъезда в плодово-ягодную Молдавию.

До распада СССР сырьё и полуфабрикаты поставлял Макуре солнечный Узбекистан. Но после прогремевшего на весь мир шабаша трёх поддатых беловежских «зубров» хитрожопые чучмеки приостановили поставки «белого золота». Они отказались продавать оставшейся на бобах матушке России хлопок втридёшева. К тому же «белое золото» всегда считалось важным оборонным сырьем – понимающему достаточно. Так что ушлые потомки Ходжи Насреддина, никогда не упускавшего возможности обмануть ближнего своего, без устали грели руки, торопливо толкая ценнейшее стратегическое сырье «цивилизованным» западным странам, уже построившим сверкающее стеклом и алюминием здание «народного капитализма».

Макура в те времена почти загнулась – как некогда Геныч в её красильном цехе. Смуглянки-молдаванки разъехались кто куда, цеха позакрывались, в полуопустевших общагах воцарилась смертная, абстинентно-фригидная скука. Тяжкий стон цинично обманутого пролетариата эхом прокатился по теряющей «брэнд» Макуре.

Но худа без добра не бывает: Ока на «траверзе» главного корпуса фабрики немного очистилась от ядовитой грязи и даже (о чудо!) стала в том месте замерзать – раньше промышленные стоки всю зиму напролёт не давали льду затянуть благоухающую сероводородом «майну». Пьянсто, блядство и хулиганство пошло на убыль. Оглохшие от многолетнего шума обитатели Макуры, пополнившие нестройные ряды безработных, недоуменно вслушивались во вчуже странные «звуки тишины», безуспешно пытаясь научиться наслаждаться ими.

Но скоро воцарившуюся вокруг остывающего полутрупа тишину нарушило требовательное урчание голодных желудков – холостые шпули-то жрать не будешь!

Макура – «город невест» Иваново в миниатюре – приготовилась к мучительной голодной смерти и забвению. Даже деревянные сортиры перестали пахнуть. Зато Спасо-Преображенский монастырь постоянно увеличивал и даже раздувал штаты: на фоне всеобщего хаоса и разрухи монашеская жизнь казалась потерявшим надежду людям подлинным раем.

Однако всевидящий Господь всё-таки обратил внимание на рекордно высокий рост числа иноков и инокинь в граде Муроме и не пожелал вычеркнуть Макуру из списка живых. Откуда-то появилось сырьё; закрутились освобождённые от любовной повинности шпули; с прежней мощью и экологически вредной наглостью начала блевать в Оку залповыми сливами восставшая из ада и вновь переплюнувшая ад красилка; уровень извергаемого фабричонкой шума быстро достиг прежних запредельных, неперевариваемых людьми децибел; день ото дня густеющие ароматы отхожих мест радостно сигнализировали обитателям прочих муромских гарлемов о возрастающем материальном благополучии работников акционированной, капиталистической, набирающей дивидендский жирок Макуры.

Читай где угодно
и на чем угодно
Как слушать читать электронную книгу на телефоне, планшете
Доступно для чтения
Читайте бесплатные или купленные на ЛитРес книги в мобильном приложении ЛитРес «Читай!»
Откройте «»
и найдите приложение ЛитРес «Читай!»
Установите бесплатное приложение «Читай!» и откройте его
Войдите под своей учетной записью Литрес или Зарегистрируйтесь
или войдите под аккаунтом социальной сети
Забытый пароль можно восстановить
В главном меню в «Мои книги» находятся ваши книги для
чтения
Читайте!
Вы можете читать купленные книги и в других приложениях-читалках
Скачайте с сайта ЛитРес файл купленной книги в формате,
поддерживаемом вашим
приложением.
Обычно это FB2 или EPUB
Загрузите этот файл в свое
устройство и откройте его в
приложении.
Удобные форматы
для скачивания
FB2, EPUB, PDF, TXT Ещё 10
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте 3 книги в корзину:

1.2.