Краткая история Англии и другие произведения 1914 – 1917Текст

Оценить книгу
3,5
4
Оценить книгу
4,2
7
0
Отзывы
Эта и ещё две книги за 299 в месяцПодробнее
Фрагмент
Отметить прочитанной
410страниц
1914-1917год издания
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

I. Война слов

Трудно не заметить, что многих людей, признающих право на самооборону для британского меча и не испытывающих особой любви к свисту сабель у Садовой и Седана, терзают смутные сомнения. Они сомневаются в том, достаточно ли прилична и демократична Россия, особенно в сравнении с Пруссией, чтобы быть союзником либеральных и цивилизованных держав. Что ж, придется начать с вопросов цивилизации.

В этой дискуссии нам жизненно важно постигнуть суть происходящего, а не просто договориться о смысле тех или иных слов. Нет резона дополнять каждый аргумент дискуссии разъяснением, что значит или должно значить каждое отдельное слово. Но разъяснить, что же мы хотим сказать используемым нами словом, необходимо. Пока наш оппонент понимает, о чем мы говорим, не так уж важно для спора, те ли в нем слова, которые мы выбрали, или какие-то другие. Солдат не говорит: «Мне приказали идти в Мехлин, но я лучше пойду в Малин1». На марше с ним можно поспорить об этимологии и археологии, но важно, знает ли он, куда идет.

Точно так же, пока мы знаем, что данное слово значит в данной дискуссии, не так уж важно, что оно значит в других и весьма отличных от нашей дискуссиях. Мы имеем полное право сказать, что ширина окна равна четырем футам, даже если мы вдруг весело сменим тему, перейдя на крупных млекопитающих, и скажем, что у слона четыре ноги[4] [5]. Совпадение слова не существенно, если нет сомнений в разнице смыслов; никто и не подумает о слоне длиной четыре фута или об окне с хоботом и округлыми бивнями.

Крайне важно, чтобы была полная ясность в том, какой смысл сокрыт в двух или трех словах, являющихся но сути дела ключевыми для этой войны. Одно из них – «варвар». Пруссаки применяют его к русским, русские применяют к пруссакам. И те, и другие действительно имеют в виду нечто, существующее в реальности под этим именем или каким-то иным. Но и те, и другие имеют в виду разное. И если мы спросим, в чем именно кроется разница, мы поймем, почему Англия и Франция предпочитают Россию и почему считают Пруссию действительно опасным варваром, если выбирать кого-то из двух.

Начнем с того, что Пруссия пала гораздо ниже в своих низостях даже в тех делах, в которых три империи Центральной Европы пали приблизительно поровну – например, при разделе Польши. Английский писатель, предупреждающий об опасном росте российского влияния и пытающийся остановить войну, говорит, что между нами и союзом с Россией находятся поротые спины полячек. Но порка женщин одним австрийским генералом также имела место, за что его гоняли по лондонским улицам грузчики пивоварни «Барклай и Перкинс»[6]. Что же касается третьей державы, Пруссии, то ясно, что по сравнению с ее отношением к женщинам Бельгии старые порки выглядят пустой формальностью.

Но, как я и говорил, помимо любых подобных взаимных обвинений, есть куда более важные глубинные различия в том, что стороны понимают под варварством. Когда германский император жалуется, что мы запятнали себя союзом с варварской и наполовину азиатской державой, он вовсе не собирается (уверяю вас) лить слезы на могиле Костюшко. Когда я говорю (и делаю это от всего сердца), что германский император является варваром, я не просто высказываю свои предубеждения, которые имею относительно осквернения церквей или детей. И мои соотечественники и я имеют в виду совершенно конкретную и ясную вещь, когда называют пруссаков варварами. Она сильно отличается от того, что мы можем предъявить русским – ее просто невозможно представить их свойством. И очень важно, чтобы нейтральные страны поняли, что мы имеем в виду.

Когда немец называет русского варваром, он имеет в виду, что русский недостаточно цивилизован. Есть определенный путь, по которому западные нации шествуют в настоящее время, и Россия действительно продвинулась по нему не так далеко, как другие; у нее действительно не достает того, что мы считаем современной системой науки, торговли, техники, путешествий или политического устройства. Русский пашет старым плугом, он носит густую бороду, он обожает реликвии, его жизнь груба и тяжела, как у подданных Альфреда Великого.

Поэтому он – в германском смысле – варвар. Бедняги вроде Горького и Достоевского вынуждены в этих декорациях нести какую-то отсебятину, вместо того чтобы использовать развернутые цитаты из Шиллера или делать предписанные паузы для восхваления Всевышнего за лучшие виды Гессе-Пумперникеля[7]. Русские, у которых нет ничего, кроме их веры, их полей, их огромной отваги и их самоуправляющихся общин, действительно отрезаны от всего, что (на модных улицах Франкфурта) называется Правдой, Красотой и Добром. Вот истинный смысл наименования отсталости варварской; если сравнивать с Кайзерштрассе, то оно справедливо по отношению к России.

Но мы, французы и англичане, имеем в виду совершенно другое, когда называем пруссаков варварами.

Даже если их города возвышаются над их самолетами, даже если их поезда быстрее их пуль, мы все равно будем называть их варварами. Мы должны точно знать, что мы имеем в виду под этим словом, и мы должны знать, почему оно верно. Под ним мы понимаем не то, что по какой-то причине недостаточно цивилизованно. Мы имеем в виду нечто, враждебное цивилизации по своей конструкции. Мы имеем в виду нечто, желающее войны с принципами, которые сделали возможным существование человеческого общества.

Естественно, надо быть частично цивилизованным, чтобы уничтожать цивилизацию. Такие развалины после себя не смогли бы оставить дикари – они для этого недостаточно развиты. Гуннов не было бы без лошадей, а всадников без умения на них скакать. Датских пиратов не было бы без кораблей, а кораблей без корабельного ремесла. Человек, которого я назвал бы «варваром-плюс», должен быть куда современнее, чем тот, кого я назвал бы «варваром-минус». Аларих был офицером римского легиона, но именно он уничтожил Рим. Напрасно предполагать, что эскимос смог бы сделать это столь же умело. Ведь варварство (в нашем понимании) заключается не в средствах, а в целях. Мы видим, что эти лощеные варвары имеют абсолютно серьезную цель – разрушение определенных идей, которые, как они считают, мир перерос, но без которых, как мы считаем, мир погибнет.

Эту опасную особенность пруссака, или «варвара-плюс», надо искоренить. По его мнению, он носитель новой идеи, и он собирается применить ее к каждому. На самом деле это лишь ошибочное обобщение, но он действительно пытается сделать его всеобщим. К «варварам-минус» оно не относится; не относится к русским и сербам, даже если они и варвары.

Если русский крестьянин бьет свою жену, он делает это потому, что так делал его отец; похоже, что с течением времени он бьет ее реже, а не чаще. Он не думает, как пруссак на его месте, что сделал открытие в физиологии – оказывается, женщина слабее мужчины.

Если серб вместо переговоров кидается с ножом на своего врага, он делает это потому, что другие сербы поступали так же. Он принимает эстафету со смирением, но не считает ее прогрессом. Он не думает, как пруссак, что основал новую хорологическую школу, когда сделал фальстарт. Он не думает, что он опережает мир по милитаризму, хотя на самом деле отстает от него по морали.

Нет, опасность исходит от пруссаков потому, что они собрались драться за старую ложь, считая ее новой правдой. Они что-то слышали о мелких упрощениях, но не могут представить себе, что мы тоже о них слышали. И, как я писал, их ограниченное, но очень искреннее безумие связано с желанием разрушить две идеи, лежащие в основе разумного общества. Первая – идея письменного обещания, вторая -идея взаимовыручки.

Очевидно, что именно обещание, то есть продленная ответственность, есть то, что отличает нас – не скажу от дикарей, но… – от скотов и рептилий. Ветхий Завет, описывая темную неукротимую чудовищность Левиафана, говорит: «Сделает ли он договор с тобою?..» (Иов 40:23). Обещание, как и колесо, неизвестно Природе – это изобретения человека. Только говоря о человеческой цивилизации, можно серьезно сказать, что вначале было Слово. Клятва для человека все равно что песня для птицы или лай для собаки – это его голос, благодаря которому он выделяется из других. Как человек, который не способен сдержать слово, не готов к дуэли, так и человек, не способный сдержать обещание самому себе, недостаточно вменяем даже для самоубийства.

 

Не так уж просто найти еще что-то, от чего весь огромный агрегат человеческой жизни зависел бы в той же степени. Если уж он от чего-то и зависит, то вот от этой тоненькой веревочки, протянутой из забытых холмов вчерашнего дня в невидимые горы дня завтрашнего. На этой единственной струне висит все от Армагеддона до альманаха, от успешной революции до обратного билета. И эту единственную струну упорно пытаются обрубить, по счастью, тупой саблей.

Увидеть это несложно, надо только почитать переписку между Лондоном и Берлином. Пруссаки сделали открытие в международной политике: часто бывает удобно давать обещание и до странности неудобно выполнять его. Они были по-своему очарованы этим научным достижением и решили познакомить с ним мир. Кроме этого, они сделали Англии новое обещание при условии, что та нарушит собственные обещания, но при этом подразумевая, что новое обещание может быть нарушено столь же легко, как и предыдущее.

К вящему удивлению Пруссии это разумное предложение было отклонено. Я верю, что разочарование Пруссии было совершенно искренним. Это как раз то, что я имел в виду, когда говорил, что варвары пытаются обрубить струну честности и ясных записей, на которой держится все сделанное человеком.

Друзья немцев жалуются, что против них брошены диковатые азиаты и африканцы из Индии и Алжира. И при обычных обстоятельствах я бы отнесся к этим европейским жалобам с симпатией. Но обстоятельства необычны. Варварство Пруссии уникально, оно глубже того, что мы обыкновенно зовем варварством. Верно, что в деле обычного варварства тюрки и сикхи вполне могут соответствовать вышестоящим. Общая и единственная причина отказа от использования неевропейских племен против европейцев была названа еще Чатемом, который говорил о краснокожих: такие союзники могут натворить много дьявольщины. Но бедные тюрки после уикенда в Бельгии могут задать совершенно оправданный вопрос: что более дьявольского они могут натворить, чего бы культурные германцы еще не сделали сами без посторонней помощи?

Тем не менее оправдание любой неевропейской помощи серьезнее этих деталей. Оно основывается на том, что и другие цивилизации, в том числе малоразвитые, в том числе удаленные и отталкивающие, в той же степени, что и мы, зависят от того же главного принципа, которому сверхмораль Потсдама объявила открытую войну. Даже дикари дают обещания и уважают тех, кто держит слово. Даже восточные люди записывают обещания, и хотя они делают это справа налево, они тем не менее признают ценность этих клочков бумаги.

Многие купцы скажут вам, что слово мрачного и лишенного гуманизма китайца часто столь же ценно, как и его письменное обязательство. То же под пальмами и сводами сирийских шатров, где открылось великое изречение тому, «кто клянется себе во вред и не изменяет»[8]. Безусловно, Восток – это тесный лабиринт двуличности, и отдельный азиат, видимо, лукавее отдельного немца. Но мы говорим не о нарушениях человеческой нравственности в разных концах мира. Мы говорим о новой и бесчеловечной нравственности, отрицающей любые обязательства. Пруссакам объяснили их светочи, что все на самом деле зависит от Настроения, а политики – что любые договоренности растворяются перед «необходимостью».

В этом и заключается важность слов канцлера Германии. Он не стал делать исключения для Бельгии, которое в случае чего можно было бы использовать в качестве подтверждения правила. Он недвусмысленно заявил, как о чем-то приложимом к любым ситуациям, что победа необходима, а честь – лишь клочок бумаги. Очевидно, что полуобразованное прусское воображение на самом деле не способно представить ничего иного, кроме этого. Оно неспособно увидеть, что если все час за часом будут действовать полностью непредсказуемо, то это положит конец не только обещаниям, но и любым проектам. Неспособный увидеть это берлинский философ по умственному уровню оказывается ниже араба, уважающего соль, или брамина, стоящего за касты.

И мы имеем право прийти с ятаганами или с саблями, с луками или с винтовками, ассагаями, томагавками или бумерангами, потому что все это – семя той цивилизации, которую эти интеллектуальные анархисты убивают. И если они обнаружат нас в нашем последнем пристанище перепоясанными странными мечами и под непривычными знаменами и спросят, почему мы боремся с ними в столь странной компании, мы точно знаем, что надо ответить: «Мы боремся за веру и за назначенные заранее свидания[9], за воспоминания на бумаге и возможность обещанной встречи, за то, что делает нашу жизнь всем, чем угодно, но не неуправляемым кошмаром. Мы боремся за крепкую руку чести и памяти, за то, что способно вытащить человека из зыбучих песков его настроений и дает ему власть над временем».

II. Отказ от принципа взаимности

В первой главе я определил, что варварство, в нашем понимании, не возникает из-за невежества или жестокости. У него есть очень точный смысл – это вооруженная враждебность вполне определенным идеям, необходимым человеку. Я рассмотрел случай обета или контракта, которые разрушают прусские интеллектуалы. Я утверждал, что пруссак является духовным варваром, так как связан с собственным прошлым не больше чем спящий. Он не скрывает, что, когда обещал в понедельник уважать границы, он не предвидел возникновения «необходимости» их неуважения во вторник. Иначе говоря, он как ребенок, которому после всех разумных объяснений и напоминаний о достигнутых соглашениях не остается ничего другого, кроме слов: «А я хочу так».

Это второй столп человеческих установлений, столь же позабытый, сколь и основополагающий, но отвергаемый впервые. Его можно назвать принципом взаимности или, более по-английски, идеей «отдай-и-возьми». Похоже, что пруссак при всем своем уме неспособен понять эту мысль. Он не может, я думаю, принять идею, являющуюся основой любой комедии, – что в глазах остальных людей он всего лишь другой человек. Если мы применим этот ключ к любым установлениям опруссаченной Германии, мы обнаружим, как забавно ограничено их сознание именно этим обстоятельством.

Немец отличается от других патриотов неспособностью понять патриотизм. Другие европейские народы жалеют поляков или валлийцев, границы которых нарушены, но немцы жалеют только самих себя. Они могут взять силой под контроль берега Северна или Дуная, Темзы или Тибра, Гарри[10] или Гаронны, но все равно будут уныло петь о том, как тверд и надежен страж на Рейне и как жаль, если кто-нибудь посягнет на их реку. Именно в этом и заключается то, что я называю отсутствием взаимности; и вы можете найти это во всем, что они делают – как и во всем, что делают дикари.

Здесь снова необходимо избежать путаницы между этим дикарством и простой дикостью в виде жестокости и даже бойни, которая не миновала ни греков, ни французов, ни любой другой цивилизованный народ в часы жуткой паники или мести. Обвинения в жестокости обычно взаимны. Но в том-то

и дело с пруссаками, что по отношению к ним ничто не может быть взаимно. Подлинный дикарь по определению не сравнивает самого себя с другими племенами даже в том, как сильно он мучает незнакомцев или пленников. Подлинный дикарь хохочет, когда мучает вас, и ревет, когда вы мучаете его. Это исключительное неравенство сквозит в любом действии и любом слове, приходящем из Берлина.

Надеюсь, ни один человек в мире не верит всему написанному в газетах, и ни один журналист не верит газетам больше чем на четверть. Нам следует, так или иначе, быть готовыми к тому, что многое из написанного о германских мерзостях окажется неточно, что придется сомневаться и даже отрицать их. Но есть то, в чем нет ни сомнений, ни отрицаний – в печати и власти императора[11]. В прокламациях императора утверждается, что определенные «пугающие» действия допустимы, и то, что они были предприняты, оправдывается именно их пугающим действием.

То есть была военная необходимость в устрашении мирного населения чем-нибудь нецивилизованным, чем-то бесчеловечным. Очень хорошо. Это внятная политика, и в каком-то смысле это внятный аргумент. Армия, подвергаемая угрозам со стороны иностранцев, делает много пугающих вещей. Но когда мы переворачиваем страницу открытого дневника кайзера, то обнаруживаем его письмо к президенту США с жалобами на использование англичанами пуль «дум-дум» и нарушения различных параграфов решений Гаагской конференции.

Я пропускаю вопрос о том, есть ли хоть слово правды в этих обвинениях. Я с восторгом смотрю в моргающие глаза Подлинного варвара, или «варвара-плюс». Я полагаю, он был бы совершенно озадачен, если бы мы ответили ему, что нарушение решений Гаагской конференции было для нас «военной необходимостью» или что правила, установленные этой конференцией, являются «клочком бумаги». Он бы крайне болезненно воспринял, если бы мы сказали, что пули «дум-дум», благодаря их «устрашающему действию», будут крайне полезны в деле поддержания порядка среди завоеванных немцев.

Он считает, что раз он – это он, а не вы, то он свободен и нарушать закон, и одновременно апеллировать к закону; он не может вдруг перестать так думать и действует в соответствии с этим убеждением. Говорят, что прусские офицеры играют в Криг-шпиль, или Военную игру[12], но на самом деле они не способны играть ни в какую игру, потому что суть любой игры – правила одинаковы для обеих сторон.

Если взять любое германское установление по очереди, везде одно и то же – так что дело не в обычном кровопролитии или военной браваде. Дуэль, например, вполне законно может быть названа варварством (слово в данном случае имеет другой смысл). В Германии есть дуэли, но есть они и во Франции, Италии, Бельгии и Испании; дуэли есть там же, где есть стоматологи, газеты, турецкие бани, расписания и иные проклятия цивилизации -за исключением Англии и угла Америки. Вы можете воспринимать дуэль как историческую реликвию относительно варварских государств, на базе которых выросли более современные государства. Вы можете придерживаться другой точки зрения, по которой дуэль – это признак как раз высокой цивилизации, поскольку она признак более утонченного понимания чести, повышенной уязвимости тщеславия и сильнейшей боязни общественного порицания. Но какого бы взгляда вы ни придерживались, вы должны признать, что суть дуэли – в равенстве вооружений.

Я бы не стал применять слово «варварский» в том значении, как я его понимаю, к дуэлям германских офицеров или к тем поединкам на тесаках, которые обычны для немецких студентов. Я не вижу причин, почему бы юным пруссакам не заработать пару шрамов на лице, если им это так нравится, – они часто лишь добавляют что-то интересное к физиономиям, не отягощенным исключительностью. Дуэль можно защитить, и бутафорскую дуэль тоже.

Но что невозможно защитить, так это свойственное Пруссии занятие, о котором ходит бесчисленное множество историй, часть из которых определенно правдивы. Занятие может быть названо односторонней дуэлью. Я имею в виду, что обнажение меча на человека, мечом не обладающего (официанта, продавца, школьника), может считаться доблестью. Один из кайзеровских офицеров в Цабернском инциденте[13] усердно рубил калеку.

 

В подобном случае я хотел бы избежать эмоций. Мы не должны утрачивать спокойствие от обыденной жестокости происходящего, но я хочу подчеркнуть принципиальную разницу в психологии. Другой на месте германского солдата может убить безоружного из алчности, или похоти, или по злобе – как обычный убийца. Но в том-то и дело, что нигде, кроме как в опруссаченной Германии, нет представления, по которому подобное может сочетаться с честью, с чем-то более высоким, чем отравительство или карманное воровство. Ни француз, ни англичанин, ни итальянец, ни американец не станет думать, что возвысит себя самого, если ударит саблей смешного зеленщика с огурцом в руке. Такое ощущение, что слово, которое на немецкий язык переводится как «честь», означает что-то совершенно иное в Германии. Кажется, оно скорее означает то, что мы называем «престижем».

В основе всего этого лежит отсутствие принципа взаимности. Пруссак недостаточно цивилизован для дуэли. Даже когда он скрещивает мечи, он думает не то же самое, что мы; и когда ими и нами прославляется война, прославляются на самом деле разные вещи. Наши медали чеканятся одинаковым способом, но они означают разное; мы похоже приветствуем наши полки, но в сердцах у нас оживают разные чувства; на груди их короля Железный Крест, но это не знак нашего Бога.

Мы, увы, следуем за нашим Богом со множеством завихрений и внутренних противоречий, а пруссак следует за своим очень последовательно. Во всем, что мы исследуем, во взглядах на национальные границы, на методы войны, на личную честь и самооборону, он действует с отвратительной простотой, слишком простой, чтобы мы ее поняли: с мыслью о том, что слава приходит к тому, кто поднимает сталь, а не к тому, кто противостоит стали.

Если бы требовались примеры, их можно было бы найти сотни. Давайте на некоторое время оставим в стороне отношения между мужчинами, называемые дуэлью. Давайте перейдем к отношениям между мужчиной и женщиной, чью вечную дуэль мы называем браком. Здесь мы снова находим, что христианская цивилизация стремится к своего рода равенству, даже если равновесие в данном случае неразумно и опасно. Два крайних случая отношения с женщинами представлены теми, кого в Америке и во Франции зовут респектабельным классом.

В Америке выбирают риск товарищества, во Франции – учтивость. В Америке на практике любой молодой джентльмен может вовлечь юную леди в то, что он называет (я глубоко сожалею, что произношу это) «покувыркаться»; но по крайней мере мужчины идут на это с женщинами в той же степени, что и женщины идут на это с мужчинами. Во Франции молодая женщина защищена, как монашка, пока она не замужем; а когда она мать, она уже по-настоящему святая женщина; а когда она бабушка, она уже святой ужас. Но и в том и в другом случае женщина получает что-то от жизни.

Есть только одно место, где она не получает ничего или почти ничего, и это север Германии. Франция и Америка, похоже, стремятся к равенству: Америка через сходство, Франция через различия. Но северная Германия совершенно определенно стремится к неравенству. Женщина спорит не чаще дворецкого, мужчина стесняется этого не больше чем гость. Это столь же точное подтверждение неполноценности, как в случае с саблей и торговцем. «Если ты идешь к женщине, не забудь свой кнут», – сказал Ницше. Обратите внимание – он не сказал «кочергу», которая была бы куда более естественна для христианского женоборца. Но кочерга – часть домашнего уклада, и ее может использовать как муж, так и жена. Так обычно и бывает. А вот меч или кнут – орудие привилегированной касты.

Перейдем от ближайшего из всех различий – между мужем и женой – к самому удаленному из них: разнесенным в пространстве и не связанным между собой расам, которые нечасто видели друг друга в лицо и практически никогда не соприкасались кровью. Здесь мы найдем все тот же неизменный прусский принцип. Каждый европеец может чувствовать подлинный ужас перед Жёлтой опасностью; многие англичане, французы и русские чувствовали и передавали его. Многие могут сказать, да и уже сказали, что языческий китаец совсем языческий, что если он поднимется на нас, то будет топтать, пытать и уничтожать так, как только восточные люди могут, а вот западные – нет.

И я не сомневаюсь в искренности германского императора, когда он утверждал, что кошмарная военная кампания будет самой отвратительной и ненормальной из всех. Но весь юмор, вся ирония ситуации впереди – так всегда бывает, когда пруссак пытается быть философом. Кайзер сперва объяснил своим войскам, как важно избегать восточного варварства, а затем приказал им самим стать восточными варварами. Весьма многословно он повелел им быть гуннами и не оставлять за своими плечами ничего живого. По сути он предложил направить на Дальний Восток полчища татар, но тогда, когда в этих татар сумеют превратиться ганноверцы.

Любой, кто имеет болезненную привычку самоанализа, увидит здесь очередное отрицание принципа взаимности. Если выварить логику кайзера до костей, останется следующее: «Я немец, а ты китаец. Но поскольку я немец, у меня есть все права, в том числе право быть китайцем. А вот ты – китаец, и у тебя нет никаких прав, в том числе права быть китайцем, потому что ты всего лишь китаец». Вероятно, это высшая точка, которой достигала германская культура.

Принцип, которым она пренебрегает (он может быть назван «взаимозависимостью» теми, кто не понимает и не любит слово «равенство»), не дает возможности увидеть столь ясно разницу между пруссаками и всеми остальными народами, как дает увидеть это пруссакам их бесконечный и разрушительный оппортунизм, или, другими словами, принципиальная беспринципность.

Эту черту довольно часто можно встретить в других цивилизациях или полуцивилизациях по всему миру. Определенные понятия клятвы и обязательства есть и у самых грубых племен, на самых мрачных континентах. Но можно со всей ответственностью утверждать, что людоед с острова Борнео понимает во взаимности столь же мало, как и профессор в Берлине.

Узкая и односторонняя серьезность – черта варваров всего мира. Ее можно уподобить одному глазу циклопа: варвар не способен видеть предметы в объеме, с двух точек зрения; поэтому он и становится слепым чудовищем и людоедом. Нет лучшего индикатора для выявления дикаря, чем его неспособность к дуэли. Он не может ни любить, ни ненавидеть своего соседа как самого себя.

Но это свойство Пруссии приводит к еще одному следствию, незнакомому низшим цивилизациям. Оно раз и навсегда избавляет Германию от цивилизационных миссий. Можно доказать, что германцы -последние люди в мире, которым позволительно доверить такую миссию. Они близоруки как морально, так и физически. Что значит софизм «необходимость», кроме как неспособность представить завтрашнее утро? Отрицание принципа взаимности – что это, как не неспособность представить себе даже не бога или черта, а просто другого человека? Им ли судить человечество?

Люди из двух африканских племен понимают, что они оба – люди; более того, что они оба – черные люди. Это серьезное достижение по сравнению с уровнем прусского интеллектуала, неспособного увидеть, что все мы – белые люди. Обычный глаз не способен уловить в северо-восточном тевтонце что-либо, что выделяет его из столь же бесцветных групп остального арийского человечества. Он просто белый человек, склонный седеть или сереть.

Тем не менее в серьезных официальных документах он будет объяснять разницу между собой и нами природными свойствами, присущими «расе господ» и «низшей расе». Крах немецкой философии происходит чаще в самом начале спора, нежели в его конце, и заключается он в отсутствии иного способа проверки на принадлежность к «высшей расе», кроме как определения расы собеседника. Если ее трудно установить (как это обычно и бывает), то все в итоге сведется к бессмысленному занятию – написанию истории доисторических времен.

Я серьезно полагаю, что если немцы могут дать свою философию готтентотам, то нет причин, по которым они не могут передать готтентотам и свое чувство превосходства. Если уж они видят тонкие оттенки между готами и галлами, то почему бы тем же оттенкам не приподнимать одних дикарей над другими дикарями. И тогда какой-нибудь представитель племени оджибве[14] обнаружит, что он на один тон краснее представителя племени дакота[15], а любой негр в Камеруне теперь сможет сказать, что он не так черен, как его малюют.

Поэтому ничем не доказанное расовое превосходство есть последнее и худшее следствие отказа от принципа взаимности. Пруссаки призывают всех людей наслаждаться красотой их больших голубых глаз, но при этом считают: если люди так поступят, значит, у них глаза низшей расы, если же нет – значит, у них вообще нет глаз.

Везде, где есть даже самые незначительные следы людей нашей расы, следы, потерянные и высохшие среди пустыни или погребенные навсегда под руинами цивилизации – везде есть зыбкая память о том, что люди – это люди, а сделки – это сделки, что у любого вопроса есть две стороны, даже если это обстоятельство приводит к спорам между людьми. Эти следы дают нам право сопротивляться Новой Культуре хоть ножом, хоть дубиной, хоть сколотым камнем. Для пруссака культура начинается с акта разрушения любой творческой мысли, любого созидательного действия. Он разбивает в своем сознании зеркало, в котором человек может увидеть лицо друга или врага.

4Немецкое и французское название бельгийского города Мехелен.
5Foot – и мера длины, и нога (англ).
6Речь идет об австрийском генерале Юлиусе Якобе фон Гайнау, подавившем венгерское восстание и действительно избитом за это во время посещения лондонской пивоварни в Сау-тарке.
7Место, придуманное Честертоном; пумперникель – разновидность немецкого ржаного хлеба, используется как средство от запоров, переводится как «пукающий Николай».
8Псалом 15:4, Библия короля Якова.
9Игра слов – «trust» и «tryst».
10Небольшая река в шотландском графстве Пертшир.
11Императора Германии.
12Настольная игра, используемая при подготовке офицеров прусской армии с 1824 г.
13Подавление народного недовольства прусской армией в эльзасском городе Цаберн (ныне – Саверн) осенью 1913 г.
14Североамериканский индейский народ, говорящий на языке оджибве, относящемся к алгонкинской языковой группе.
15Группа племен североамериканских индейцев, говорящих на языках сиуанской семьи.
Эта и ещё две книги за 299 в месяцПодробнее
Читай где угодно
и на чем угодно
Как слушать читать электронную книгу на телефоне, планшете
Доступно для чтения
Читайте бесплатные или купленные на ЛитРес книги в мобильном приложении ЛитРес «Читай!»
Откройте «»
и найдите приложение ЛитРес «Читай!»
Установите бесплатное приложение «Читай!» и откройте его
Войдите под своей учетной записью Литрес или Зарегистрируйтесь
или войдите под аккаунтом социальной сети
Забытый пароль можно восстановить
В главном меню в «Мои книги» находятся ваши книги для
чтения
Читайте!
Вы можете читать купленные книги и в других приложениях-читалках
Скачайте с сайта ЛитРес файл купленной книги в формате,
поддерживаемом вашим
приложением.
Обычно это FB2 или EPUB
Загрузите этот файл в свое
устройство и откройте его в
приложении.
Удобные форматы
для скачивания
FB2, EPUB, PDF, TXT Ещё 10
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте 3 книги в корзину:

1.2.