Собибор / Послесловие Текст

Оценить книгу
3,7
36
Оценить книгу
4,2
6
1
Отзывы
Фрагмент
380страниц
2019год издания
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Лагерь

Собибор, согласно показаниям Печерского, выглядел следующим образом: “Весь лагерь, насколько мне было известно, разделялся на четыре части. В первой части находились бараки, в которых проживали люди, использовавшиеся на различных работах в лагере Сабибур. Эта часть располагалась неподалеку от тупика железной дороги, находившегося на территории лагеря. Бараки, в которых мы проживали, были окружены проволочным ограждением, и всего там было семь бараков. В нескольких там жили люди, которых там было до пятисот человек, а в остальных находились пошивочные, сапожные мастерские, кузница, столярная мастерская и другие подобные помещения, где работали содержавшиеся в лагере люди.

Вторая зона лагеря была предназначена для того, чтобы в ней раздевать догола привезенных для уничтожения людей. Я был в этой части лагеря только один раз, причем только в одном бараке, так что рассказать подробно, что из себя представляла эта часть лагеря, я не могу. Знаю о назначении этой части лагеря потому, что около ста пятидесяти человек работали там по сортировке вещей, отобранных у людей, подлежавших уничтожению. Когда я был в одном из бараков второй части лагеря, то я видел мешки с волосами людей – от работавших там я узнал, что перед уничтожением у женщин срезали волосы. Также я видел очень много одежды, фотографий, документов уничтоженных людей. Я знал, что у людей отбирают ценности и деньги, вещи и ценности немцы забирают себе. Знаю, что там людям предлагали раздеваться и идти в “баню”, а затем их отправляют на работу. Люди верили, что их отправят помыться, и добровольно раздевались…

В третьей зоне лагеря происходило уничтожение людей. Как мне рассказывали, людей загоняли в специальные камеры, закрывали эти камеры и отравляли людей газом. Могу твердо сказать, что в третью зону лагеря никому из рабочих доступа не было. Туда могли ходить только немцы и охранники. Больше того, однажды, когда мы работали в четвертой зоне, к нам пришел один из немцев, построил нас всех и спросил, нет ли среди нас электросварщика. В нашей группе никто не вышел, но немцы нашли электросварщика в другой группе рабочих и направили его вместе еще с тремя или пятью рабочими в третью зону для ремонта чего-то. В лагере шли разговоры, что сломался мотор душегубки. После того как эти люди ушли в третью зону лагеря, их больше никто никогда не видел, и мы считали, что их тоже уничтожили. Я видел, что люди прибывают в лагерь, и кто попадал в третью зону, тот оттуда уже не возвращался. В четвертой зоне немцы заставляли нас, восемьдесят человек, прибывших последним эшелоном, строить какие-то бараки. Та зона была расположена неподалеку от третьей зоны, где уничтожали людей, и мне неоднократно приходилось слышать крики и плач уничтожаемых людей и выстрелы”.

“Удушение производилось газом от дизельного мотора, – такие показания давал на киевском процессе вахман Шульц. – Возле газовых камер была вырыта большая яма размером примерно 20 на 50 метров, глубиной около 2–3 метров. В эти ямы выбрасывались трупы умерщвленных людей, которые присыпались песком. Часть территории лагеря, где находились газовые камеры, ямы с трупами и барак “рабочей команды”, была отделена изгородью из колючей проволоки от той части лагеря, где размещались немцы, вахманы и весь обслуживающий персонал. Площадь лагеря была несколько гектаров в виде прямоугольника. Внешняя граница лагеря была обнесена изгородью из колючей проволоки в два ряда высотой до 3 метров, с вплетенными сосновыми ветками. По углам стояло четыре сторожевые вышки, где находились на дежурстве вахманы, вооруженные винтовками. Внутри лагеря были еще вышки”.

Печерский дал в своих показаниях точное описание Собибора. Видно, не раз возвращался туда в своих снах и кошмарах. Вскоре после киевского процесса он собственными руками смастерил макет лагеря. Представьте, как нелегко ему было его соорудить при отсутствии в продаже необходимых материалов (в советское время строительные материалы были в большом дефиците). Этот макет какое-то время простоял в экспозиции ростовского музея, а потом был тихо оттуда удален и выброшен на свалку.

Итак, в Собиборе было всего четыре зоны (их часто называли “лагерями”). Рабочая – два барака для прошедших очередную селекцию портных, сапожников и прочих отобранных поддерживать фабрику смерти в рабочем состоянии. Предсмертная – для тех, кто селекцию не прошел: перед “душевой” они раздевались, складывали свои вещи в общую кучу, а женщины еще и оставляли свои волосы в “парикмахерской”. Зона убийства и кремации: газовая камера под условным названием “баня”. Помимо перечисленного шло строительство “норд-лагеря”, куда был направлен Печерский. Читатель может подумать, что речь идет о большой территории. На самом деле лагерь был небольшой и занимал площадь менее одного квадратного километра – для убийства людей не требовалось много места.

Согласно данным в суде три десятка лет спустя показаниям первого коменданта Собибора Франца Штангля, транспорт из 30 вагонов, в которых могло находиться до 3 тысяч человек, обычно ликвидировали за три часа. Когда же администрация лагеря пришла к выводу о недостаточной “эффективности” пяти газовых камер, в которых одновременно можно было умертвить не более 600 человек, в сентябре 1942 года были выстроены три дополнительные камеры, и общая “пропускная способность” удвоилась. Между прочим, пару лет назад израильские и польские археологи раскопали остатки газовых камер. Их было восемь, ровно столько, о скольких говорили выжившие узники.

Еще был “лазарет” – расстрельный ров, в который отправляли в перерывах работы “бани”, чтобы фабрика смерти не простаивала. Об этом свидетельствовал Дов Фрайберг на процессе Адольфа Эйхмана: “Вскоре после возвращения с работы проводили “аппель” – линейку… Потом приходил Пауль и спрашивал: “Кто болен? Кто устал? Кто не хочет работать? Шаг вперед”. Большинство понимали намек, и выходившие тоже понимали, но так жить им надоело. Тогда он подходил и говорил: “С тебя хватит, зачем тебе работать? Ты можешь жить лучше. Выходи”. Он каждый вечер это делал – выбирал 10–12 человек. Затем их отводили в место, которое эсэсовцы цинично называли “лазарет”. В “лазарет” начали отправлять и тех из прибывших с очередным транспортом, которые не могли ходить – больных, престарелых, а также тела умерших в дороге. Живых расстреливали прямо в яме”.

У любого, кто читает об этом, не может не возникать вопрос: почему миллионы людей не оказывали сопротивления и позволяли отправить себя в газовые камеры, почему столь редко приговоренные к смерти предпринимали попытки взять с собой одного из мучителей? Ханна Арендт объясняет это феноменом разрушения индивидуальности, тем, что нивелировка человеческой личности начиналась с ужасающих условий транспортировки в лагерь, когда замерзших нагих людей набивали в вагоны для перевозки скота, потом по прибытии – “безукоризненным шоковым воздействием первых часов”, “манипулированием человеческим телом с его бесконечной способностью страдать”. К тому же “героизм не является естественным свойством человеческой натуры, – отмечала Симона де Бовуар. – Не беспомощность жертв перед лицом палачей должна удивлять нас, а то, что они ее преодолели”.

Акты сопротивления случались среди обреченных, которых сразу посылали на смерть. У них не было иллюзий, им было нечего терять. Об одном таком случае рассказывает в своих показаниях Печерский: “Между второй и третьей зонами лагеря находился небольшой двор, в котором находился крольчатник. Там работала одна голландская девушка, немецкая еврейка по имени Люка, с которой я часто встречался и разговаривал. Я немного знал немецкий язык. Эта девушка, Люка, мне рассказывала, что ей все время приходилось наблюдать, как раздетых догола людей ведут от зоны, где они раздевались, в третью зону. Она говорила, что там была какая-то дорога, огороженная колючей проволокой. Во время уничтожения охранники стояли с внешней стороны этой колючей проволоки, а внутри по проходу шли эти раздетые люди. Один раз, как она говорила, люди, по-видимому, поняли, что их ведут на смерть, и не захотели идти по проходу к камерам. Они начали бросаться на ограду из колючей проволоки, однако это восстание было быстро подавлено немцами и охранниками, которые многих людей убили”.

Известна история женского бунта в Освенциме. Ее с небольшими вариациями передавали из уст в уста те немногие узники, кому удалось чудом уцелеть в отличие от миллиона евреев, погибших в основном сразу по прибытии в лагерь. Одна из обреченных женщин догадалась, зачем им всем было приказано раздеться, и отказалась сделать это. Скорее всего, той женщиной была танцовщица из Варшавы по имени Франциска Манн. Обершарфюрер СС Шиллингер сорвал с нее одежду, в этот момент она сумела выхватить его пистолет и выстрелить. Ее поступок послужил сигналом к действию, остальные отчаявшиеся женщины напали на охранников. Это случилось в октябре 1943 года, в том самом месяце, когда восставшие в Собиборе перебили больше половины охранявших их эсэсовцев. Так что евреи далеко не всегда покорно шли на смерть.

В показаниях Эйхмана на процессе в Иерусалиме есть упоминание о совершенном “еврейкой из транспорта” убийстве Йозефа Шиллингера. Этого лагерного садиста, застреленного из собственного пистолета, похоронили с почетом в родном городе Оберримзингене, только в 2003 году его фамилию удалили с памятника павшим.

Справедливости ради надо сказать, что случаи сопротивления в немецких концлагерях были чрезвычайно редки. И удивляться тут нечему. “Вы не думайте, что только евреи так шли на смерть. Русские то же самое” (из записи воспоминаний Печерского, сделанных в Еврейском антифашистском комитете). Миллионы советских военнопленных, даже те, кто попал в плен в первый период войны, молодые и сильные (по сравнению с узниками концлагерей), прошедшие военную и политическую подготовку, вели себя так же – их парализовали голод и лишения, “простые методы, в использовании которых нацисты были настоящими мастерами” (Примо Леви).

 

Печерского десятки раз спрашивали: “Был момент, когда вы решились на восстание? Что послужило импульсом?” Он всегда отвечал одно и то же: “Был такой момент. Это когда я услышал крик погибающего ребенка”. В первый же день своего пребывания в Собиборе он услышал из третьего сектора крик: “Мама, мама!” Крик напомнил ему о дочери. Весь плен он пронес с собой ее фото, полученное им уже на фронте. В его кармане всегда лежал пакетик: между двумя плотными картонками, несколько раз обернутыми бумагой, фотография группы воспитанников детского сада, и среди них Элеонора с куклой в руках. Этот кошмар долго преследовал Печерского, после войны он часто кричал во сне: “Эла, Эла!”

В 2017 году при раскопках израильские археологи нашли кулон с надписью на иврите, такой же, какой был у Анны Франк – автора дневника, ставшего после ее смерти знаменитым. В результате долгого и кропотливого исследования выяснилось, что он принадлежал ровеснице Анны – Каролине Коэн, которая тоже родилась во Франкфурте-на-Майне. Имя девочки было в списке евреев, депортированных из Минского гетто, узники которого были отправлены в Собибор.

Мифы и хлеб

“Сорок человек нас работало на колке дров. Изголодавшиеся, утомленные люди с трудом поднимали тяжелые колуны и опускали их на громадные пни, лежащие на земле. Френцель ходил между нами и с размаху хлестал толстой плетью, приговаривая: “Шнель, шнель!”

В книге Печерского “Восстание в Собибуровском лагере” есть рассказ о событии, случившемся 26 сентября, на четвертый день его пребывания в лагере.

Одному заключенному, “невысокому, в очках, худому как щепка, голландцу”, никак не удавалось расколоть пень, и тогда “Френцель взмахнул плетью. Голландец застонал от боли, но не смел оторваться от работы и продолжал раз за разом бить как попало колуном по пню. И в такт этим ударам Френцель, улыбаясь, бил его плетью по голове, с которой свалилась шапка”.

Заметив, что Печерский перестал колоть свой пень, садист обратился к нему “на ломаном русском языке: “Русски зольдат, тебе не есть по нраву, как я наказал этот дурак? Даю тебе ровно пять минутен. Расколешь за это время пень, получишь пачку сигарет. Опоздаешь секунду, всыплю двадцать пять плетей”. Он снова улыбнулся, отошел на несколько шагов от меня и вытянул вперед руку с часами в золотом браслете”.

Представьте, Печерскому удалось расколоть пень за отведенные минуты, после чего случилось следующее.

“Подняв с трудом голову, я увидел, что Френцель протягивает мне пачку сигарет. Четыре с половиной минутен, – сказал он. – Раз обещаль – значит, так. Получай. – Спасибо, я не курю”.

Вам эта история ничего не напоминает? Я имею в виду то, как другой немец, комендант лагеря Мюллер, обращался к другому военнопленному – “руссу Ивану”: “Я окажу тебе великую честь, сейчас лично расстреляю тебя за эти слова”. А потом передумал и налил “полный стакан водки, кусочек хлеба взял, положил на него ломтик сала и все это подает мне и говорит: “Перед смертью выпей, русс Иван, за победу немецкого оружия”. Это из шолоховской “Судьбы человека” – рассказ о судьбе Соколова, напомню, тоже написан от первого лица.

“Поставил я стакан на стол, закуску положил и говорю: “Благодарствую за угощение, но я непьющий”. Он улыбается: “Не хочешь пить за нашу победу? В таком случае выпей за свою погибель”».

Ну, что было дальше – все помнят: Мюллер не стал расстреливать Соколова и дал ему буханку хлеба и кусок сала. Тот не стал отказываться, “харчи разделил Соколов со своими товарищами – всем поровну”.

У истории с пнем тоже есть похожее продолжение. Когда Печерский отказался от сигарет, Френцель принес ему буханку хлеба и пачку маргарина: “Русски зольдат, возьми”. Но в отличие от шолоховского героя тот отказался: “Спасибо, я сыт”.

Сходство рассказов налицо, но интереснее разница: те представления о нормах и идеалах, которые отразились в концовке этого эпизода. У шолоховского героя возобладало чувство коллективизма – для него важнее всего накормить голодных товарищей. Печерский же ничего не смог принять от немца. Мотивы отказа становятся ясны из его рассказа, записанного в 1984 году на любительскую видеокамеру: “Я знал, откуда он взял этот хлеб. Он его взял во втором лагере. И мне показалось, что капает кровь с его пальцев, потому что хлеб привезли люди, которых всех уничтожили. И мне стало страшно, когда я увидел эти капли крови. Я сказал: “Спасибо, то, что я здесь получаю, для меня вполне достаточно”».

У читателя может возникнуть вопрос: как у людей, которых везли в лагерь, оказался хлеб? Вместо ответа приведу записанный Ханной Кралль поразительный рассказ Марека Эдельмана. Это один из руководителей восстания в Варшавском гетто, откуда евреев отправляли в лагерь, устройство которого практически не отличалось от Собибора, – Треблинку.

“Было объявлено, что дают хлеб. Всем, кто выразит желание ехать на работы, по три килограмма хлеба и мармелад. Послушай, детка. Ты знаешь, чем тогда в гетто был хлеб? Если не знаешь, то никогда не поймешь, почему тысячи людей могли добровольно явиться и с хлебом поехать в Треблинку. Никто до сих пор этого понять не мог… Люди шли организованно, четверками – шли за этим хлебом, а потом в вагон. Ну, а мы – мы, конечно, знали. В сорок втором году мы послали одного нашего товарища, Зигмунта, разузнать, что происходит с эшелонами. Он поехал с железнодорожниками с Гданьского вокзала. В Соколове ему сказали, что здесь путь раздваивается, одна ветка идет в Треблинку, туда каждый день отправляется товарный поезд, забитый людьми, и возвращается порожняком; продовольствия не подвозят. Зигмунт вернулся в гетто, мы написали обо всем в нашей газете (подпольной. – Л.С.) – а никто не поверил. “Вы что, с ума сошли? – говорили нам, когда мы пытались доказать, что их везут не на работы. – Кто ж станет нас посылать на смерть с хлебом? Столько хлеба переводить зря?!”»

История буханки хлеба, переданной эсэсовцем советскому военнопленному, стала мифом – безотносительно, хотели ли авторы заниматься мифотворчеством. Один из них рассказывал о пережитом сразу по его следам, второй – классик советской литературы – спустя полтора десятилетия.

Созданный Шолоховым гимн советским военнопленным, между прочим, знаменовал целый идеологический сдвиг. До публикации “Судьбы человека” в 1957 году их судьба замалчивалась. Правда, Шолохов вторгся, хотя и первым, на уже разминированную территорию. На проблему бывших военнопленных власти обратили внимание несколько раньше, спустя два года после смерти Сталина.

17 сентября 1955 года был принят указ Президиума Верховного Совета СССР “Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов”. Публикация указа вызвала поток возмущенных писем от бывших военнопленных, которых он не коснулся, – в первую очередь решили помиловать тех, кто служил в полиции и оккупационных силах. Тогда была создана комиссия под председательством маршала Георгия Жукова, в июне 1956 года представившая доклад о фактах произвола в отношении военнопленных. 29 июня 1956 года ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли секретное постановление “Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей”, которое “осудило практику огульного политического недоверия к бывшим советским военнослужащим, находившимся в плену или окружении противника”.

Можно сделать смелое предположение. Шолохов с Печерским – земляки, Шолохов мог прочитать брошюру Печерского, и в его памяти застрял этот микросюжет. Впрочем, прототипами шолоховского рассказа называют множество реальных людей, от которых писатель якобы узнал эту историю.

Миф, как известно, ориентирован на универсальное осмысление действительности и дает людям радость узнавания знакомого в неизвестном. А легенда – легшая в основу мифа реальная история с эффектным художественным домыслом – часто дает возможность понять прошлое не меньше, чем правда. Сходство стилистики рассказа Шолохова и брошюры Печерского может объясняться установками соцреализма – “большого стиля”, к которому, поглядывая друг на друга, обязаны были стремиться все взявшие в руку перо.

Самое интересное, что нечто похожее могло оказаться и в ненаписанном романе главного антагониста Шолохова – будущего “космополита номер один” Ильи Эренбурга. От Элеоноры Гриневич я узнал о том, что Эренбург собрался было писать роман о нацистских концлагерях, для которого ему нужен был консультант с опытом Печерского, и предложил ее отцу примерно на год переехать к нему на дачу. Печерский отказался, так как не пожелал жить отдельно от семьи, которую к тому же надо было кормить.

Приведу послевоенный исторический анекдот, по-тихому передававшийся из уст в уста. На официальном обеде во время войны Эренбург якобы поднял тост: “За Родину!” Шолохов – не без антисемитского подтекста – уточнил: “За какую Родину?” Известно было, что он еще в 1941 году высказывался: “Евреи не воюют”. Эренбург мгновенно отреагировал: “За ту Родину, которую предал Власов!”

Увы, никто из выживших в Собиборе, по крайней мере, если судить по опубликованным материалам, не мог припомнить эпизода с пнем. Ричард Рашке при подготовке книги беседовал со многими выжившими собиборовцами, почти все скептически отнеслись к истории описанного Печерским противостояния с эсэсовцем.

Не был свидетелем этой сцены и Аркадий Вайспапир, который слышал о ней, как он сказал мне во время нашей встречи, только из уст Печерского. Поинтересовался я и мнением Михаила Лева на этот счет, но он на мой прямо поставленный вопрос о достоверности истории с пнем не дал прямого ответа, а вместо этого задумчиво заметил: “Было в Печерском что-то театральное”.

В последующие годы Печерский не раз рассказывал эпизод с пнем, но впервые описал его в изданной в 1945 году книге (в овручской рукописи 1944 года его не было). Как она появилась на свет? Сам Печерский писал, что в основе книги лежал дневник: “В первые дни лагерной жизни я украдкой делал очень короткие записи, в которых намеренно неразборчивым почерком отмечал главные факты из пережитого. Только потом, через год, я их “расшифровал” и значительно дополнил”.

В то, что в лагере можно было вести дневник, трудно поверить. И тем не менее такие факты были. После освобождения Освенцима в схронах на его территории было найдено несколько рукописей, которые узникам, впоследствии уничтоженным, удалось спрятать (наиболее известная из них принадлежит перу Залмана Градовского).

Правда, мне не удалось найти никого из близких Печерского, кто видел бы этот дневник. Больше того, по словам его дочери Элеоноры, у него вообще не было такой привычки – вести дневник. Элеоноре было десять лет, когда выяснилось, что отец жив. Из госпиталя в Щурово Рязанской области пришло письмо, до этого момента его считали без вести пропавшим. Потом письма пошли одно за другим – матери, жене, брату и сестрам, и в каждом из них описывалось произошедшее в Собиборе, эпизод за эпизодом, фрагмент за фрагментом. Младшая сестра Печерского Зинаида, журналистка, работала в ростовской областной газете “Молот”. Вся редакция знала, что у коллеги пропал брат, а потом нашелся. К тому же какой-то “Сашко из Ростова” разыскивался Еврейским антифашистским комитетом, куда из разных концов Европы шли письма благодарных узников, вырвавшихся благодаря ему из ада. Да это ж он и есть! Кому-то в редакции пришла в голову мысль “слепить” из писем Печерского книгу, так и поступили.

Элеонора рассказала мне свою версию в ответ на мой вопрос: почему Печерский больше никаких литературных произведений не написал? По ее словам, он потому потом не писал, что и свою первую и единственную книгу не писал тоже. Впоследствии, по словам Элеоноры, редкие заметки в газетах за него писали журналисты. Точнее, друг у друга переписывали.

Все же думаю, это не совсем так. Сам Печерский был вовсе не чужд художественному слову. “Солнце близилось к закату, бросая прощальные мягкие лучи. Небо было безоблачно, воздух напоен ароматом близкого леса”. Почему я думаю, что это рука Печерского, а не соавтора-редактора? Да потому, что его первая рукопись “Тайна Сабиборовского лагеря” (1944 год, Овруч) – тоже не что иное, как попытка создать художественный текст, где самого себя он вывел под именем Александр Ковалев. (Понимал, что еврейское имя для руководителя восстания не подойдет для публикации, на которую, видимо, рассчитывал.) “Окровавленное солнце”, “бедная крошка хваталась бессильными ручками за черные клубы дыма” и т. п. Да и записанные в 1960-е или 1970-е годы его “Воспоминания” начинаются ритмической прозой: “Семеро нас теперь, семеро нас собрались на советской земле… Семеро из сотен штурмовавших 14 октября 1943 года заграждения страшного гитлеровского лагеря истребления на глухом польском полустанке Собибор”.

Александр Печерский всю жизнь писал одну книгу. Это не что иное, как материализация расхожей цитаты про то, что каждый человек может написать одну книгу – книгу своей жизни. Он, конечно, далеко не каждый, и созданная им книга – великая книга.

 

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?

Книга из серии:
Путь
Его повесили на площади Победы. Архивная драма
Свои. Путешествие с врагом
Собибор \/ Послесловие
С этой книгой читают:
Русский дневник
Джон Стейнбек
$ 4,86
$ 2,83
Читай где угодно
и на чем угодно
Как слушать читать электронную книгу на телефоне, планшете
Доступно для чтения
Читайте бесплатные или купленные на ЛитРес книги в мобильном приложении ЛитРес «Читай!»
Откройте «»
и найдите приложение ЛитРес «Читай!»
Установите бесплатное приложение «Читай!» и откройте его
Войдите под своей учетной записью Литрес или Зарегистрируйтесь
или войдите под аккаунтом социальной сети
Забытый пароль можно восстановить
В главном меню в «Мои книги» находятся ваши книги для
чтения
Читайте!
Вы можете читать купленные книги и в других приложениях-читалках
Скачайте с сайта ЛитРес файл купленной книги в формате,
поддерживаемом вашим
приложением.
Обычно это FB2 или EPUB
Загрузите этот файл в свое
устройство и откройте его в
приложении.
Удобные форматы
для скачивания
FB2, EPUB, PDF, TXT Ещё 10
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте 3 книги в корзину:

1.2.