Марк Яковлев

Марк Яковлев

j
jakob_margolis02 июня 2019, 12:21

Книга Марка Яковлева «Бродский и судьбы трёх женщин» (М.: АСТ, 2017) – не литературоведческая в строгом смысле. То есть, она не о том, как устроена литература. Она, несомненно посвящённая литературе, – скорее, -«жизневедческая»: о том, как литература и (внетекстовая) жизнь, две различно устроенных области интенсивности – влияют друг на друга, обмениваются стимулами. И это – редкое направление внимания: обычно и исследователи, и повествователи занимаются либо одним, либо другим. Яковлев же пишет о том, как крупный поэт – уже самой своей крупностью, самой силой своего присутствия – меняет биографические траектории других людей, поэтов и непоэтов, исследователей и неисследователей. В основе книги лежит интуиция, которую автор нигде прямо не проговаривает, зато делает её очевидной всем своим текстом: крупный поэт – это, среди всего прочего, явление такого рода, после которого жизнь – особенно тех, кто был так или иначе с ним связан – уже не может оставаться прежней. Он меняет не только порядок слов в современной ему словесности – он меняет всё вообще. Запускает жизнеобразующие, смыслообразующие процессы.


В книге перед нами – три таких примера (строго говоря, даже четыре: три главных примера и один – пример-комментарий). Им посвящены, соответственно, три биографических эссе. Первое, «Не унесённая ветром», – об исследовательнице творчества поэта Валентине Полухиной – почётном профессоре Килского Университета (Великобритания) родом из сибирской деревни Урюп. Второе биографическое эссе, «Настежь, или Все лики любви» (номинированное, кстати, в своё время на российско-итальянскую премию «Белла») – об Аннелизе Аллева, живущей в Риме итальянской поэтессе и переводчице, любившей Бродского и посвятившей ему книгу стихов «Наизусть», которая писалась на протяжении тридцати лет. (В ней, как говорит Яковлев, Поэт и Муза поменялись местами: Бродский оказался в нетипичной для себя роли Музы, а Аннелиза, которой, по идее, была бы назначена роль Музы – говорит с позиции Поэта. Роль Музы тоже была ею исполнена, – по крайней мере, одно стихотворение Бродский ей посвятил: «Ночь, одержимая белизной / Кожи…» Но как Поэт в данном случае она оказалась гораздо плодотворнее.) Одному из стихотворений Аннелизы – «Прочида и Искья» – посвящено эссе Яковлева «Бродский и неизвестная Искья» – о поездке Бродского и Аллевы на остров в Неаполитанском заливе. И, наконец, эссе «Корни и кроны» – об Эвелине Шац, живущей в Милане итальянско-русской поэтессе и художнице, знавшей Бродского ещё с 1972 года, до эмиграции, в Ленинграде, и встречавшейся в ним потом в Италии и Америке.


Бродский – и как поэт, и как человек, тут разделять трудно, если стоит вообще – стал источником смысла для каждой из героинь книги, – вообще-то очень разных, самостоятельных и самоценных. Поэтому в каждом из случаев происходила – и продолжает происходить до сих пор – смыслообразующая работа разного типа. Об этой работе Марк Яковлев и пишет – а читатель имеет возможность это проследить, продумать и прочувствовать.


Наконец, эссеистический постскриптум к книге (автор называет его «эссе-рецензией») представляет поэтический спектакль «Бродский-Барышников», с которым выступает друг Бродского, танцовщик и хореограф Михаил Барышников, соединяя в нём поэзию и хореографию.


Все три (даже четыре, считая Барышникова) жизни, составившие сюжет книги, не связаны между собою, казалось бы, ничем – кроме фигуры главного героя и, так сказать, образованного им тематического поля, которое каждая из героинь развивает собственной жизнью и которое на свой лад продолжает Михаил Барышников, читающий стихи Бродского на своих поэтических спектаклях. (Кстати: всех трёх героинь автор знает лично, а спектакль Барышникова – лично видел и рецензировал, так что к четырём вошедшим в книгу жизням мы смело можем добавить пятую – его собственную.)


При ближайшем рассмотрении оказывается, что связь такого рода – очень сильная: рассказы обо всех трёх героинях книги, эссе о каждой из которых писались (как рассказывает сам автор) независимо друг от друга, действительно читаются как главы одной книги. Надо полагать, рассказанных здесь историй могло быть существенно больше – таких определённых Бродским биографий, и не только женских; в данном случае мы, по всей вероятности, имеем дело с авторским произволом, – три – красивое обозримое число. И книга могла бы быть ещё дописана, – а может быть, и будет.


Ольга Балла-Гертман, зав. отделом критики и библиографии журнала «Знамя»

10

Похожие авторы

Дина Рубина
Дина Рубина
Дарья Донцова
Дарья Донцова
Макс Фрай
Макс Фрай
Василий Шукшин
Василий Шукшин
Анджей Сапковский
Анджей Сапковский
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте 3 книги в корзину:

1.2.