Канарский вариантТекст

Оценить книгу
3,2
5
Оценить книгу
5,0
1
0
Отзывы
Фрагмент
Отметить прочитанной
360страниц
2014год издания
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Пролог

1

Берег…

Неужели он добрался до него? Неужели сумел?

Он потерянно уставился на неуемно дрожащие пальцы со сморщенно-разбухшей, выбеленной морской водой кожей…

В глазах еще плясали блики от ламп аварийного освещения, слабенько мерцающих в зарешеченных матовых колпаках, в ушах стоял скрежещущий треск сварных перегородок и нудное капание просачивающейся через поврежденную обшивку крейсера воды.

Лодка была из последних, спешно штампованных под лозунгом «Ни одного дня без новой субмарины!» – без клепки корпуса, трещавшего на глубине, как сдавленный тисками орех.

Какие-то считаные часы назад он еще находился в торпедном отсеке обреченного корабля, застывшего на грунте, содрогающегося от взрывов глубинных бомб, которыми вслепую гвоздили пучину английские эсминцы-охотники «трайбл» – мощные, маневренные, умеющие терпеливо преследовать свою неповоротливую, хотя и коварную добычу.

Один эсминец они торпедировали, другой – неукротимо и яростно мстил за выведенного из строя собрата.

Со звоном лопалось, раздирая пучину, начиненное тротилом железо, с хрустом осыпались плафоны освещения, пробочная труха отлетала с перегородок, заполоняя спертый воздух своей летучей взвесью; падали, обдираясь о ходящую ходуном сталь, люди.

Субмарина, продув балласт, дрожала от напрасных усилий моторов, пытаясь всплыть, сдаться на милость победителю, но то ли винты попали в ил, то ли к дну присосало брюхо, или же вода, пробившаяся через прорехи, тяжким грузом заполонила отсеки – как бы там ни было, крейсер беспомощно ерзал по дну, шумы его летели предсмертным отчаянным воплем в гидролокаторы противника, а он, чувствуя себя частицей корабля, отчетливо сознавал: нет, наверх не подняться – амба! И единственный шанс на спасение, крохотный, призрачный, – попытаться выбраться наружу через торпедный аппарат, благо глубина составляла пятьдесят метров, и рискнуть стоило.

Накал ламп тускнел, батареи неуклонно садились, выделяя взрывоопасный водород, регенерация воздуха слабела, и духота уже явственно стесняла дыхание. Драло горло от едких кислотных паров: через края эбонитовых баков при контузии лодки бомбой, видимо, плеснул электролит.

Капли воды на перегородках сливались в медленные струйки, неуклонно образовывая лужицы на полу.

И вдруг – тишина.

Визгливые винты эсминца затихли. То ли опустели стеллажи бомб, то ли начавшийся шторм вынудил капитана дать «дробь атаке», а может, застопорив винты, англичане выжидали повинного всплытия подводного корабля.

И он – решился.

Вдруг ему повезет опять, как два месяца назад, когда перед ним, русским матросом, тонущим в холодном северном море среди обломков кораблей конвоя, потопленных немцами, внезапно с шипением и гулом возникла из-под воды рубка сально лоснящейся, как шкура морского котика, субмарины, и он, ухватившись за опоясывающий ее леер, вскарабкался, вжимаясь в скользкий металл обшивки, на спасительную палубу с черным, в белом круге крестом.

Как во сне раскрылся рубочный люк, мелькнули белые пятна шерстяных свитеров, и его втащили в сырой, заиндевелый отсек.

«Специальность?! Должность?!» – донеслось из качающегося полумрака.

Над ним склонились, размываясь в мглистом, буроватом свете, давно не бритые, враждебные физиономии.

«Механик», – вытолкнул он каменным языком из оледеневшего нутра единственное слово.

И услышал в довольном хохоте смазанно скалившихся бородатых рож:

«Механики нам нужны! Отмываем его от мазута… Продуть гальюны! Принять балласт! Погружение!»

И под грохот бронированного тубуса люка уплыл в пахнувшую машинным маслом черноту, уяснив в последнем озарении сознания, что – спасен…

Теперь же погибает лодка. В теплых водах Атлантики, у неведомых Канарских островов.

А что там, наверху? День, ночь?

Он утратил ощущение времени.

Скинул с ног форменные войлочные тапочки, маскирующие шум шагов для «нибелунгов» надводных акустиков и потянулся за спасательным жилетом, комом валявшимся в углу.

А если там, на поверхности, его ждут штормовые валы с их провальными безднами и многотонными водяными громадами, вздымающимися в небеса? Или же – короткая и жесткая пулеметная очередь с палубы эсминца?

Выбора, однако, не было. И спасти его могло лишь одно: узкая труба торпедного аппарата. Все.

– Ладно, всплытие покажет… – усмехнулся он горько, сжимая потной ладонью запорный рычаг.

Теперь предстояло затопить отсек, где уже не осталось кормовой, густо смазанной тавотом торпеды, и, когда вода подойдет к потолку, нырнуть, протиснувшись в трубу аппарата. Затем – выдержать режим неспешного подъема наверх. Сорок метров водяной толщи, которые надлежало преодолеть, несли в себе угрозу баротравмы легких.

Зная, что надо подниматься, не обгоняя пузырьков выдыхаемого воздуха, – хотя как их различишь в ночной темени? – он, полагаясь на интуитивное чувство глубины, опасался лишь зоны температурного скачка и – последних десяти метров до поверхности, на которых расширение воздуха в легких растет стремительно, провоцируя порой спазму голосовой щели. А спазма – верная гибель. Но еще более верной гибелью было нынешнее бездействие в глухо задраенном отсеке. Соседний, ведущий к команде, заполнила вода.

Вода… Злобный, несущий смерть монстр.

Перевитым серебристым канатом она выстрелила из раздраенного аппарата, гулко вонзившись в переборку, окутала, кипя, его ступни, закачалась у стен, победно пожирая заключенный в сталь воздушный пузырь, покуда еще спасающий жалкое, барахтающееся существо.

Уткнувшись затылком в потолок, он отдышался и, мысленно перекрестившись, опустился к полу, ставшему дном.

Протиснулся отчаянным рывком в черный зев трубы…

Потом, как ни старался, он не мог вспомнить, как всплывал в прорезанной фосфоресцирующими точками и штрихами темноте, но зато вспышкой запечатлелся в памяти миг, когда вынырнул в неожиданную реальность, где была ночь, дождь, молочная пена волн, слепящие брызги и – звезды в спокойной бездне африканского неба, удивительно безмятежные и равнодушные.

Они-то, эти бесстрастные ориентиры в окружавшей его темени и водяной круговерти, помогли ему. Они и надувной жилет. Но прежде первая волна подхватила его и швырнула в мир безжалостного и всепоглощающего ужаса. И тут же он вспомнил, как, будучи в детстве на море, ступил в глубину и его потащила за собой отливная волна прибоя, но отец, бывший рядом с ним, тут же удержал его за руку, укротив всплеснувшийся в нем погибельный страх. Но теперь спасать его было некому. Смертоносные водяные валы так и стремились утянуть его на дно. Прежде чем надулся жилет, ему каким-то чудом удалось вырваться из их страшной хватки.

Он вынырнул на поверхность, изрыгая из легких морскую воду и жадно глотая воздух, но, едва успел наполнить грудь спасительным глотком кислорода, его снова накрыло с головой и потянуло вниз.

Он барахтался на вздымающих и кидающих его под себя гребнях, неуклюже разворачиваясь в сторону созвездий-маяков, устремляясь к ним судорожными рывками, и, казалось, минула бесконечность, когда в побледневшем рассветном небе увиделись далекие контуры гор, суша!

Потом его подхватила и швырнула очередная волна и, вынырнув, он неожиданно осознал, что его выбросило на мелководье и он может не плыть, а идти. Что и сделал, заковыляв на подгибающихся ногах к берегу. Еще одна волна догнала его, повалила и попыталась утянуть назад, в море, но, преодолевая ее тягу, он пополз вперед, а потом снова поднялся, отчаянно спеша, ибо смутно сознавал, что, окажись следующая волна столь же сильной, как первая, он может погибнуть в мучительной близости от спасения.

Шатаясь на предательском, хватавшем его за пятки песке, он сделал шаг, затем еще один, а после настал тот блаженный миг, когда скользящая по голеням взвесь песка беспомощно опала, и он вышел к подточенной прибоем дюне.

Его оглохший слух различил принесенные ветром истошные вопли чаек и эхо остервенело бьющихся о берег валов. Прошедшая ночь всплыла в сознании лишь в смутных, беспорядочных образах и ощущениях: натиск усиливавшегося ветра, жуткие звуки вырвавшейся на волю стихии, резкий, непрерывный косой дождь, порой столь сильный, что трудно было дышать, и осознание того, что надежды спастись тщетны.

Преодолев рыхлый и сырой склон дюны, он сбросил с себя спасший его жилет и осмотрелся.

Вокруг бесконечно расстилался золотой песок, нанесенный сюда из Сахары подводными течениями.

Ровная его полоса, омываемая прозрачной бирюзой наполненной солнцем воды, переходила в громоздящиеся гряды иных дюн-сопок, а за ними серо высились бесконечные, однообразные холмы – бывшие вулканы.

Он вспомнил навигатора, называвшего этот остров, где им предстояла стоянка.

Как же лейтенант называл его? Фуэртевентура, вот как.

Военно-морская база располагалась на юге.

Но где он, юг? Согласно уже истаявшим звездным ориентирам, ему предстояло идти влево.

Впрочем, влево или вправо – без разницы. Найти бы хоть какую дорогу… Да и зачем ему эта база? Кто знает, как его встретят там? Русского, взявшегося неизвестно откуда…

Карабкаясь по склону дюны, он вспоминал разговоры офицеров. Из них следовало, что здесь, на юге острова, выпирающего из океанической суши, как узкая кость из куриного окорока, Гитлер решил создать военно-морской форпост Германии в Атлантике, ибо отсюда удобно контролировались пути, ведущие из Европы в Америку.

Хозяин Испании Франко, не желая портить отношения с горячим фюрером, подарил ему огрызок Фуэртевентуры, тут же отгороженный от остальной части острова, и вскоре на новой германской территории спешно начали отстраиваться казармы, причалы и бункеры. Обновлялись развалины, где некогда обитали средневековые конкистадоры, кому еще несколько столетий назад остров также служил перевалочной базой на долгом пути в покоряемую страну инков.

 

В полдень, оступившись на склоне, он упал и, закрыв тыльной стороной ладони глаза от упорного тропического солнца, рассмеялся, подумав, что конкистадорам приходилось хлебать дерьма куда меньше, нежели морякам цивилизованного века двадцатого. По крайней мере, подводники с удовольствием бы поменяли свои тесные вонючие отсеки на обдуваемые свежим морским ветром палубы романтических каравелл, это уж точно.

Преодолев очередную дюну, он с некоторым облегчением обнаружил, что вроде бы нашел дорогу: узкая притоптанная полоса хрупкого щебня, петляя, уходила в горы – однотонно серые, из растрескавшегося вулканического камня.

Он двинулся по этой нечеткой, порою теряющейся на выступах голого базальта полосе, упрямо взбираясь ввысь, оставляя за спиной утреннюю синь успокоившегося океана, помиловавшего его этой ночью.

Отвесная безжалостная тоска обрывов, уходящих в пропасти, в сухие русла речушек, пыльные пальмы на их берегах, заброшенные пастушьи сарайчики без крыш, сложенные из грубых булыжников…

Да, крыши здесь, судя по всему, были без надобности – дождей на острове вряд ли выпадало более одного-двух в год.

Безжизненный, иссушенный камень выветрившихся скал вселял отчаяние, и внезапно его посетила мысль о том, что, может быть, он умер и находится сейчас в ином мире, вступив на путь неведомых скитаний, и мысль эта показалась не такой уж безумной, ибо расстилавшийся перед ним дикий пейзаж был явно неземным, не укладывающимся ни в какие представления о возможности его существования здесь, на планете Земля, и только усилием воли и логики он сумел подавить заполоняющую его сознание истерику.

Дорога вывела его на небольшую площадку с отвесно высившимся над головой уступом скалы.

Он повалился на бок, переводя дыхание. И – замер, оцепенело-очарованный.

Словно с толчком крови в испуганно обмершее сердце, раскрылась вдруг истина всей невероятной прелести простиравшихся вокруг пологих склонов: вечного камня океанских глубин, некогда вздыбившегося из вод и простертого ныне под гулким и бесконечным небом – царствующим и торжествующим. Под небом, будто хранящим в себе тайну творения. Суши из воды.

Он никогда и нигде не видел такого неба. В нем словно сошлись космические стихии, наполнив его глубь древней, неподвластной человеческому рассудку сущностью.

Оглушенный тишиной и красотой, он всматривался в пологие вулканические склоны, сглаженные миллионами пронесшихся над ними лет, словно витавших в пространстве первобытной массы света и воздуха, чей ошеломляющий простор вновь поселил в нем ощущение посмертия, иного измерения, неведомого октанта вселенной…

И вдруг, словно бы из ниоткуда, на краю обрыва возник черный поджарый ворон. Сел неподалеку, ничуть не боясь человека, пристально и немигающе глядя на него.

Он снял легкую форменную куртку из суровой матросской нанки, обнаружив в ней ломоть подразмокшего походного хлеба, завернутого в фольгу. Протянул ладонь с влажным крошевом птице.

Спокойно и даже с достоинством приблизившись к нему, ворон принялся этот сухарь склевывать.

Так они и сидели.

Серые горы, перекатывающиеся под ветром комья пепельной травы аулаги, похожей на грязную вату, силуэты диких коз вдалеке и – небо, какого нигде нет на земле.

Он выжил.

ИГОРЬ ВОЛОДИН

Московская зима – это сволочь!

Ее темный, настырный диктат в последнее время я начал воспринимать как домогательства нагло вторгнувшегося в мою жизнь рэкетира, способного вызвать лишь глухую и справедливую ненависть. Впрочем, российским гражданам не везет во всем: начиная от правителей, кончая климатом. Но если от каверз и происков власти можно как-то увернуться, то куда деться от этой всепроникающей гадины-зимы с ее грязным снегом, черной морозной жижей, летящей из-под колес замызганных автомобилей и взвесью заполняющей пространство; наконец, общим унылым фоном однообразных коробок-домов на голых пустырях под бесцветным, как бы несуществующим небом. За которым и при желании трудно угадать сияющие пространства космоса.

Вероятно, виной подобного ощущения города, в котором я родился и прожил более тридцати лет, стал неизбежный возрастной скептицизм, а может, объехав любопытства и дел ради едва ли не полмира, я уже бессознательно противился тому, что ранее воспринималось как естественная и вполне приемлемая данность бытия.

Но как бы там ни было, а на сей момент угнетала меня московская зима-грязнуля – бесконечная, нудная; давила свинцовым прессом серой своей безысходности, и жаждалось соскользнуть куда-нибудь вниз по глобусу – к теплой океанской водичке, пальмам и столь неодинаково светящему жителям планеты солнышку. Собственно, светит-то оно всем, но не всем везет под ним загорать.

Однако мечтать можно разно и всяко, а в реальности – ближайшие три месяца надлежало сидеть мне в городе-герое безвылазно, протирая штаны на уютном, впрочем, кожаном креслице в офисе американской компании «Соломон трэйдинг» – посреднической конторке, возглавляемой моим одноименным боссом Соломоном Спектором, активно паразитирующим на российском, а ранее – на советском рынке по направлениям самым разнообразным и порою непредсказуемым.

Соломон, представительный, двухметрового роста мужик, сама вальяжность и обаяние, походил скорее на англосакса, чем на еврея: голубые глаза, светлые реденькие волосы, крупные, однако правильные черты лица. В общении шеф олицетворял собой интеллигентность, покладистость и предупредительность, очаровывая любого собеседника. Сия участь поначалу не минула и меня, но позднее, потеревшись с ним бок о бок в повседневной работе, открыл я основные черты его характера, присущие, кстати, большинству янки: холодный расчет, абсолютное отсутствие глубоких духовных переживаний, иначе именуемых рефлексиями и – всепоглощающую устремленность к приумножению уже имеющейся денежной массы.

Соломона интересовал исключительно доллар. Все остальное, в том числе рауты, приглашения в гости и прием гостей у себя, походы на культмероприятия и в кабаки, преследовало если не явную, то подспудную цель выйти на нужных людей и – заработать, заработать, заработать!

Помню, однажды, когда синусоида нашей коммерческой активности начала плавно скатываться к точке замерзания, я, вопросив шефа, отчего у него столь удрученный вид, получил ответ на судорожном выдохе, через отчетливый, как при запоре, скрежет зубовный:

– Очень хочется денег, Гарри! Очень!

Мне, вероятно дураку-идеалисту, подумалось тогда, что у шефа финансовая мания: ну ведь и в самом деле! – оправданны ли подобные страдания, когда по банкам европейских стран упрятаны от налоговой службы США восемь миллионов долларов; когда есть вилла в Нью-Джерси и яхта в Майами, а расходы на жизнь некурящего, непьющего и к тому же разведенного джентльмена, чей взрослый сын работал на приличной должности в компании «Крайслер», – эти расходы, по моим наблюдениям, мало чем отличались от среднестатистических американских.

Повторно жениться Соломон принципиально не желал, полагая, что жена – это дорого; в ресторан ходил только с перспективными клиентами, относя расходы на их угощение в минусовой баланс дивидендов, а сам же пробавлялся в повседневности дешевыми гамбургерами; зарплату выплачивал мне хотя и аккуратно, но каждый раз – с такой трагической миной, что я поневоле чувствовал себя бессовестным грабителем нищего инвалида.

Впрочем, все это жлобство постепенно мне начало приедаться; к тому же безудержные общественные перемены заставляли пересмотреть как свой статус, возможности и перспективы, так и аналогичные категории, отнесенные уже к личности работодателя.

В середине восьмидесятых, по началу перестройки, я вышел из зоны, где отбывал срочок за незаконные валютные операции – то бишь за продажу малохудожественного полотна и получение за него трехсот долларов, – и оказался в затхлой комнатенке одной из обочинных московских коммуналок, милостиво отведенных мне супругой от первого и последнего до сей поры брака.

В течение моего вынужденного отсутствия супруга ловко разменяла нашу прошлую трехкомнатную квартиру на двухкомнатную и – ту конуру, где благодаря ее жилищно-обменным манипуляциям я очутился.

Соломон, превосходно мне известный по прошлым временам и общим знакомым, при нашей случайной встрече сделал внезапное предложение: мол, готов взять тебя на работу со скромной зарплатой, но в твердой валюте, благо язык ты знаешь, окончил иняз и вообще на роль адъютанта-шестерки и прислуги за все вполне сгодишься. Я, пребывавший во взвешенном финансово-социальном положении, от предложения не отказался и влился таким образом в коллектив «Соломон трэйдинг», состоящий, впрочем, из двух человек – меня и босса.

Тогда еще компания прочно держалась на плаву, поставляя оборудование в СССР согласно госзаказам, и схема Соломоновых злодеяний была проста, как первородный грех: ответственным чиновникам раздавались подачки и приглашения посетить фирмы-изготовители, а чиновники в свою очередь бестрепетно пересылали казенную валюту на указанные Соломоном счета.

Кроме того, наш офис, располагавшийся в престижном Центре международной торговли, время от времени посещали дяди явно гэбэшной принадлежности, и не знаю уж за что, но оказывали они господину Спектору покровительство в его посреднических махинациях, благодаря чему греб тогда шеф шестизначные суммы, полагая, видимо, что так оно будет всегда. Ну а я варил кофе, исполнял функции переводчика, убирал помещение, сидел на телефоне и бегал за жратвой и выпивкой по магазинам – престижно-валютным и убого-отечественным.

Соломон в ту пору челноком сновал между Союзом и Штатами, и в его отсутствие мне вменялось в обязанность контролировать текущие дела, а дела тогда были – ой какие!

Шеф работал по-крупному, поставляя оборудование для нефтедобычи и газопроводов, деревообрабатывающие станки; сотнями тонн перепродавал российское сырье, и от сумм, проставленных в его контрактах, иной раз я впадал в транс беспомощного патриота, на глазах которого иноземцы-захватчики устраивают конюшни в церквах Кремля.

Грянувшая перестройка съежила эту малину, как внезапные заморозки, и советские граждане, получившие возможность выезда за рубеж и открытия собственных компаний как на территории отечества, так и вне ее, быстро разобрались, что великолепно могут обойтись без посредников, съездив в те же Штаты с нанятым переводчиком, без труда отыскав там любого необходимого партнера, и заключить контракт напрямую, имея явную финансовую выгоду.

Прошлые чиновнички-крохоборы со стонами уходили в безвестное никуда, хозяйственники на местах обретали независимость, знания рынка, перебирая денежки уже в собственном кармане, а не в государственном, и наша «Соломон трэйдинг» благодаря всеобщей ликвидации коммерческой безграмотности стремительно теряла халявные позиции, предоставленные ей благодушным недоразвитым социализмом, ратующим за дружбу и взаимопонимание между народами.

Соломон-эконом, курсирующий между Нью-Йорком и Москвой в дешевом туристическом салоне, с негодованием рассуждал о всяких там свежевылупившихся нуворишах, позволяющих себе летать первым классом, проживать в «Ритц-Карлтон» и ездить по Америке в умопомрачительных лимузинах. Однако, шипя и пуская завистливую слюну, сознавал Соломончик, что процесс идет объективный, время зарубежных захребетников заканчивается, доступ к бюджетным деньгам для них перекрыт, и те, кто ранее смотрел на него как на важного американского господина, соблаговолившего осчастливить своим пребыванием зачуханные российские просторы, ныне утратили восторженную гостеприимность, уяснив, наконец, что перед ними – всего лишь представитель шакальей стаи, решившей поднажиться на периоде становления новой Российской державы.

Время жирных кусков сменилось для господина Спектора временем подбирания объедков.

Мое же время прислуживания также закончилось.

Многие из прошлых приятелей открыли собственные фирмы, я тоже был способен начать автономное плавание в штормовых волнах российского бизнеса, но решил покантоваться в прежней, привычной лодке, принципиально поговорив по данному поводу с потускневшим, хронически грустным Соломошей.

Последние контракты шли уже через мои связи, а потому я решительно потребовал равную долю, сознавая, что даже в ниши среднего бизнеса, вполне доступные для меня, шефу-иноземцу пробраться уже затруднительно.

Постенав и бесполезно поторговавшись, Соломоша меня партнером признал, для варки кофе и уборки офиса нанял секретаршу, и, съехав из Центра международной торговли с непомерно возросшими арендными требованиями, мы сняли помещение в редакции литературно-художественного журнала с резко упавшей по нынешним временам популярностью и, соответственно, тиражом.

Ныне я твердо убежден, что существует журнал исключительно за счет наших выплат по субаренде. А вот во имя какой цели существует нерентабельное издание – загадка.

 

Там все как при ленивом социализме: чаепития, грошовые зарплаты, дискуссии ни о чем и – многочасовые производственные совещания. Прибыль же – нулевая. Однако сотрудники убеждены в своей миссии хранителей высоких традиций отечественной поэзии и прозы, и переубеждать демагогов – занятие пустое, тем более – убежден – дело тут заключается в инерции прошлого, в привычке к нему и в нежелании что-либо менять.

В отличие от наших соседей по зданию, привычно и счастливо пополняющих российский литературный архив, мы с Соломошей, объединенными усилиями врубаясь в бетонную стену русского бизнеса, день за днем выдалбливали в ней свою нишу, поставляя на рынок уже не промышленные дорогостоящие агрегаты, а всякого рода шелупень, именуемую товарами народного потребления.

И в поисках подходящего товарчика довелось мне порыскать в глубинах Таиланда и Китая, Латинской Америки, Европы и США.

Компаньоном своим я был доволен: Соломоша обладал просто мистическим чувством конъюнктуры, с необыкновенной точностью прогнозируя запросы рынка, и, в принципе, мы не бедствовали, хотя никакими сверхдоходами деятельность компании не отличалась. Лично же я к ним и не стремился. Купив приличную квартиру, годовалый «мерседес» и обзаведясь счетом в «Сити-банке», я расценивал себя парнем из среднего класса, для которого деньги – не самоцель, а средство, дающее возможность не унижаться перед жизнью, становившейся день ото дня все более дорогой и изощренно жестокой.

Что же касается банковских сбережений, то были они сродни, как выразился мой отец, бывший подводник, кислороду в баллонах, и таковое сравнение я находил верным. Действительно, коли создалось вокруг тебя разреженное пространство, есть время, спокойно дыша через загубник, осмотреться и – двинуться в спасительном направлении, ни у кого ничего не выпрашивая, никому в ножки не кланяясь и долгами себя не обременяя.

Но покуда черный день на жизненном моем горизонте не маячил, покуда я ехал в тепле и уюте кожаных кресел «мерседеса», правда, донельзя замызганного, в потеках засохших хлорных капель и соляных разводов, отвлеченно размышляя о далеких коралловых островах, где надлежало бы, по идее, пересидеть гнусную московскую зиму, и о необходимости тянуть ту лямку, в которую впрягся.

Ничего не поделаешь: на коралловых островах обрести работу непросто, а платят за нее мало; там свои законы жизни и выживания, а уж сегодняшний мой проект по широкомасштабной оптовой распродаже уругвайских дубленок претворить под сенью тропической флоры и вовсе невероятно. Хотя, с другой стороны, если застрянет синусоида нашего с Соломошей бизнеса на мертвой отрицательной точке, плюну я, пожалуй, на все и отбуду к лазоревой водичке; израсходую часть сэкономленного кислорода, вникну в местный быт, завяжу знакомства, а там, глядишь, мысли какие-нибудь зашевелятся, перспективы начнут вырисовываться, и вот сооружу себе шалаш, заведу козу и стану рыбку ловить и помидоры на грядке пасынковать и окучивать…

Наверное, размышления подобного рода имеют под собой ассоциативную почву. Вырос я в Феодосии, откуда родом мой папа, каждое лето проводил у бабки с дедом, чей домик стоял практически на берегу моря; общаясь с местной ребятней, выучился плаванию и подводной охоте, со временем превратившейся в страсть, и каждую осень, возвращаясь в Москву, в школу, безмерно страдал без этой восхитительной сини, что виднелась в окне дедовской мазанки, – солнечно-ультрамариновой, вечной, зовущей в сказку неведомых стран…

Где эта мазанка, где это море? И где вера в сказки?

 
Все проходит. Поздно или рано,
Снегопадом завершится лето.
Раньше я мечтал о дальних странах,
А теперь – об импортных штиблетах…
 

Хотя со штиблетами – полный порядок. Их целая коллекция. А сегодняшняя моя тяга к морю, вероятно, следствие подспудной, отстраненной тоски о детстве. О его невозвратности.

Моя мать погибла в автокатастрофе, и с шестнадцати лет жил я с отцом, на повторную женитьбу не сподобившимся, до пенсии работавшим водолазом в речном хозяйстве столицы – санитаром загаженного дна московских водоемов.

Наше совместное проживание прерывалось три раза: первой причиной была моя служба на флоте в качестве боевого пловца, второй – женитьба, третьей – срок. Отец, кстати, когда я устроился на нарах, здорово мне помог в моральном, что называется, смысле. В свое время он оттрубил в лагерях десять лет, ибо во время войны оказался в плену у немцев и даже служил у них матросом на подводной лодке. Но – то история отдельная.

Наказание меня за преступление против коммунистического человечества, не должного прикасаться к твердой валюте, папа оценил как злобные происки тоталитарных властей и сокрушался лишь по одному поводу: угораздило же нас родиться в государстве с преобладающим количеством дебилов, жуликов и тиранов, причем каждая из данных категорий обладала основными чертами двух остальных.

Зона – дело, конечно, прошлое, но всякий раз вспоминаемое болезненно, равно как и тот факт, что шесть лет из своей жизни, включающих флотскую повинность и ударный труд на общем режиме, я родному государству ни за грош ломаный даровал. Однако на последующие презенты от меня оно могло не рассчитывать, ибо на примере старших поколений я уверился: ответных не будет. Тем более мифу о грядущей эре всеобщего благоденствия пришел полный капут, а нынешнее государство в лице своих новых правителей заботилось не о гражданах и их социальной защите, а лишь о том, как бы вытрясти из граждан поболее средств, недоплачивая им за труд, и, сколотив бюджетик, значительную его часть рассовать по личным безразмерным карманам. Так что – какие уж там подарки!

Я притормозил у перекрестка, различая вдалеке сумрачные фигуры бомжей, рывшихся в мусорных баках, паривший в туманном воздухе волевой ковбойский лик с рекламного щита «Мальборо», укрепленного на карнизе дома, где ранее располагалась цитата усопшего генсека с призывами достроить такой же усопший коммунизм…

И подумалось: все-таки – слава Тебе, Господи, ниспослал Ты мне возможность очутиться на переломе эпох, переломе фантастическом, ирреальном, схожим с предтечей Апокалипсиса, и кто знает, участником каких невероятных событий доведется еще стать; но, что бы ни случилось, все равно любопытно узреть стыковку веков и тысячелетий. А повезет – так даже и минуть ее…

Я остановил машину у подъезда редакции терпящего финансовые и литературно-художественные недомогания журнала и прошел через холл в наш с Соломошей отсек, состоящий из двух мило обставленных комнаток и маленькой кухоньки, где хлопотала длинноногая, как положено, секретарша Маша.

На кожаных диванах, окруживших стеклянный столик, располагались гости – трое респектабельных азербайджанцев, один из которых, Тофик Мустафаев, был мне известен по совместному пребыванию в колонии.

Тофик парился за дела, связанные с браконьерством, поставками в столицу левой черной икры и балыков, и, замечу, сидя на нарах, имел стабильный подогрев с воли рыбными деликатесами и отменным коньячком.

Азербайджанской «семьи» в зоне не было, Тофик примкнул к той, в которую входил я, и проживание в тягостной неволе здорово нас сблизило.

По выходе на свободу отношений мы не прервали, а, напротив, крепили их в борьбе за хлебушек насущный.

Тофик пользовался немалым авторитетом в своем московском землячестве, а вернее – в той его части, что именуется мафией; крутил серьезные махинации, и доказательством тому являлись два небритых типа в кожанках, что сидели в соседней комнате, положив на колени компактные автоматы «Барс-2».

Когда господин Мустафаев в сопровождении своих автоматчиков впервые явился в наш офис, Маша уважительно мне заметила:

– Сразу видно, человек делом занят…

Кстати, при первом же наезде московского рэкета на нашу с Соломошей конторку, мне пришлось обратиться к Тофику за помощью, хотя мистер Спектор высокомерно намекал на свои связи с крутыми – видимо, из бывшего КГБ – дядями и даже звонил куда-то там в инстанции, предваряя звонки уверениями, что разделается со всеми московскими мафиози в одно легкое касание.

Книга из серии:
Падение «Вавилона»
Иное решение
Антарктида: Четвертый рейх
Операция «Фауст»
Маньчжурский вариант
Фельдмаршал должен умереть
Невидимая смерть
Секретный рейд адмирала Брэда
Досье генерала Готтберга
Доктор Смерть
Вход в лабиринт
С этой книгой читают:
Ермак. Телохранитель
Игорь Валериев
$ 2,95
$ 3,09
Ермак. Начало
Игорь Валериев
$ 2,95
$ 3,80
Тень невидимки
Андрей Ильин
$ 1,68
Читай где угодно
и на чем угодно
Как слушать читать электронную книгу на телефоне, планшете
Доступно для чтения
Читайте бесплатные или купленные на ЛитРес книги в мобильном приложении ЛитРес «Читай!»
Откройте «»
и найдите приложение ЛитРес «Читай!»
Установите бесплатное приложение «Читай!» и откройте его
Войдите под своей учетной записью Литрес или Зарегистрируйтесь
или войдите под аккаунтом социальной сети
Забытый пароль можно восстановить
В главном меню в «Мои книги» находятся ваши книги для
чтения
Читайте!
Вы можете читать купленные книги и в других приложениях-читалках
Скачайте с сайта ЛитРес файл купленной книги в формате,
поддерживаемом вашим
приложением.
Обычно это FB2 или EPUB
Загрузите этот файл в свое
устройство и откройте его в
приложении.
Удобные форматы
для скачивания
FB2, EPUB, PDF, TXT Ещё 10
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте 3 книги в корзину:

1.2.