После «Структуры научных революций»

Текст
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Поскольку «doux» подразумевается значением этих других терминов, то ни один из них сам по себе не имеет независимо устанавливаемого значения. Некоторые отношения между терминами, конститутивные для значения, например «doux»/»mou», кажутся метафоричными, но они не являются метафорой. Напротив, проблемой является установление буквального значения, без которого не существовало бы ни метафоры, ни других тропов.

Тропы функционируют, предлагая альтернативные лингвистические структуры, конструируемые при помощи тех же самых элементов, и сама их возможность основывается на существовании первичной сети, которой противопоставляется или с которой находится в противоречии предложенная альтернатива. Хотя в науке существуют тропы или нечто, очень на них похожее, они не являются предметом моего обсуждения.

Заметьте, что английский термин «sweet» (сладкий) также является узловым элементом в лингвистической сети, где его положение определяется его связью с такими терминами, как «soft» (приятный) и «sugary» (приторный). Но эти связи отличаются от аналогичных во французском языке, и английские узловые элементы применимы только к некоторым подобным ситуациям и свойствам как наиболее соответствующие элементам сети французского языка.

Отсутствие структурной гомологии – вот что делает эти части французского и английского словарей несоизмеримыми. Любая попытка избавиться от несоизмеримости, скажем, при помощи вставки элемента для «sweet» во французскую сеть, изменила бы уже существующие отношения дистанции и таким образом изменила бы, а не просто расширила ранее существующую структуру. Не уверен, понравятся ли Хессе эти пока еще не разработанные замечания, но они должны обозначить область, на которую направлен мой разговор о таксономии в отношении теории значения.

Наконец о проблеме, поднятой, хотя и по-разному, обоими моими комментаторами. Хессе полагает, будто мое условие, что таксономия должна быть общей, слишком сильное, мол, достаточно «приблизительной общности» или «значительного пересечения» таксономий в «определенных ситуациях, в которых оказываются говорящие на разных языках» (с. 708, курсив оригинала). Китчер считает, что несоизмеримость – слишком общее явление, чтобы быть критерием революционного изменения, и подозревает, что я больше не забочусь о резком разделении нормального и революционного развития в науке (с. 697).

Я вижу обоснованность этих позиций, поскольку мой взгляд на революционные изменения все более смягчается, как и полагает Китчер. Тем не менее, мне кажется, он и Хессе преувеличивают плавность изменений. Позвольте мне наметить контуры позиции, которую я собираюсь отстаивать в дальнейшем.

Понятие научной революции возникло в результате открытия: чтобы понять любую часть науки прошлого, историк сначала должен освоить язык, на котором писала эта прошлая наука. Попытки перевода на более поздний язык неминуемо закончатся провалом, и процесс изучения языка окажется интерпретативным и герменевтическим. Так как успех в интерпретации, как правило, достигается в больших масштабах («попадание в герменевтический круг»), открытие прошлого историком влечет за собой осознание новых паттернов или гештальтов. Отсюда следует, что историк переживает революцию в собственном опыте. Эти тезисы находились в сердцевине моей начальной позиции, и я все еще на них настаиваю.

Вопрос о том, переживают ли революции ученые, двигаясь сквозь время в направлении, противоположном движению историков, остается открытым. Если да, то переключение гештальтов будет у них не столь резким, как у историков, ибо то, что последние переживают как отдельное революционное изменение, обычно включает в себя ряд менее значительных изменений в ходе развития науки. Более того, неясно, должны ли эти небольшие изменения носить революционный характер. Не могут ли всеобщие лингвистические изменения, которые историк переживает как революционные, фактически осуществляться посредством постепенных лингвистических сдвигов?

В принципе это возможно и в некоторых сферах дискурса: к примеру, в политической жизни, и, по всей видимости, так и происходит, но, как мне кажется, не в развивающихся науках. Здесь всеобщие изменения имеют тенденцию происходить вместе и сразу, как и переключения гештальтов, которым я уподоблял революции прежде. Часть свидетельств в пользу данной позиции остается эмпирической: сообщения о «ага»-переживаниях, случаи взаимного непонимания и т. д. Но существует и теоретический аргумент, который может способствовать пониманию затронутой мною проблемы.

Когда члены языкового сообщества принимают набор стандартных примеров (парадигм), полезности таких терминов, как «демократия», «правосудие», «справедливость», не угрожают случаи, в которых члены сообщества расходятся относительно их применимости. Слова такого рода не обязаны функционировать однозначно; размытость на границах допустима, принятие этой размытости делает возможным переход, постепенную деформацию значений совокупности взаимосвязанных терминов во времени.

В науках, с другой стороны, устойчивые разногласия относительно того, является ли субстанция х элементом или соединением, является ли небесное тело у планетой или кометой или частица z протоном или нейтроном, быстро породят сомнение в точности соответствующих терминов. В науках пограничные случаи такого рода являются источниками кризиса, поэтому постепенный сдвиг невозможен. Вместо этого напряжение нарастает до того момента, пока не будет представлена новая точка зрения, включающая новое употребление частей языка. Если бы я сегодня переписывал «Структуру научных революций», я подчеркнул бы изменение языка в большей степени, а разделение нормальное/ революционное развитие – в меньшей. Я рассмотрел бы особые трудности, испытываемые наукой при холистском изменении языка, и попытался бы объяснить эти трудности как обусловленные необходимостью с особой точностью устанавливать в науке референцию ее терминов.

Глава 3
Возможные миры в истории науки

«Возможные миры в истории науки» – опубликованный вариант статьи, представленной на 65-м Нобелевском симпозиуме в 1986 г., комментаторами которой были Артур И. Миллер (Arthur I. Miller) и Тор Фрэнгсмир (Tore Frangsmyr). Ответ Куна на их комментарии помещен в конце главы в виде постскриптума[39]. Материалы симпозиума опубликованы в Possible Worlds in Humanities, Arts and Sciences, под ред. Штура Аллена (Sture Allen) (Berlin: Walter de Gruyter, 1989).

Приглашение открыть симпозиум, посвященный возможным мирам в истории науки, было особенно заманчивым, так как некоторые вопросы, связанные с этой темой, являются центральным предметом моих текущих исследований. Их значимость, кроме того, оказывается и источником проблем. В книге, над которой я работаю, эти вопросы возникают лишь после долгого предварительного рассуждения, приведшего к выводам, которые здесь я вынужден представить как исходные посылы. Эти посылы будут снабжены небольшим набором иллюстраций и свидетельств.

Мой исходный посыл таков: чтобы понять суть какого-либо научного убеждения прошлого, историк должен овладеть словарем, который в некоторых областях отличается от современного ему Только используя старый словарь, он сможет точно перевести суть базовых для изучаемой науки предложений. Эти предложения нельзя выразить средствами перевода, использующего современный словарь, даже если набор слов, который он содержит, расширить путем добавления некоторых терминов из предшествующего словаря.

Это утверждение разрабатывается в первой из четырех частей этой статьи, а его актуальность для настоящего обсуждения семантики возможных миров коротко поясняется во второй. Третья часть, представляющая собой расширенный анализ некоторых взаимосвязанных терминов из ньютоновской механики, иллюстрирует связь словаря с базовыми утверждениями научной теории, – связь, которая делает невозможным изменение теории без параллельного изменения словаря. Наконец, завершающая часть данной статьи анализирует, каким образом эта связь ограничивает применимость к развитию науки концепции возможных миров.

Историк, читающий устаревший научный текст, обычно сталкивается с отрывками, не имеющими смысла. Я неоднократно сталкивался с этим, читая Аристотеля, Ньютона, Вольта, Бора или Планка[40]. Игнорировать эти отрывки или отбрасывать их как результаты ошибки, незнания, предрассудков было обычным делом, и эта реакция иногда оправданна. Однако гораздо чаще благожелательное прочтение проблемных отрывков заставляет поставить другой диагноз. То, что казалось текстовыми аномалиями, оказывается артефактами, результатом неправильного прочтения.

 

Ввиду отсутствия альтернативы историки рассматривали слова и фразы текста так, как если бы столкнулись с ними в современном дискурсе. Для большой части текста этот способ чтения не вызывает трудностей: большая часть терминов в словаре историка до сих пор используются так, как их использовал автор текста. Но для некоторых наборов взаимосвязанных терминов это не работает, и было бы ошибкой обособить эти термины и изучать их употребление, вследствие которого сегодня эти отрывки представляются аномальными. Кажущаяся аномалия – это обыкновенное свидетельство необходимости локальной корректировки словаря, и, кроме того, она часто дает ключ к сути этих корректировок[41]. Важный ключ к решению проблемы понимания аристотелевой физики дает открытие того факта, что термин, переводимый как «движение», в его тексте обозначает не просто изменение положения, но любые изменения, характеризующиеся двумя крайними точками. Такие же трудности при чтении ранних работ Планка начинают рассеиваться при осознании, что до 1907 г. для Планка «элемент энергии hv» относился не к физически невидимому атому энергии (впоследствии названному «квантом энергии»), но к мысленному делению континуума энергии, любая точка которого могла быть занята физически.

Все эти примеры обнаруживают больше, чем просто изменения в употреблении терминов, иллюстрируя, что я имел в виду годы назад, говоря о несоизмеримости успешных научных теорий[42]. Первоначально употребляемая в математике, несоизмеримость означала отсутствие общей меры: к примеру, гипотенузы и стороны равнобедренного прямоугольного треугольника. Применительно к паре теорий, сменяющих друг друга в развитии одной научной области, термин означал, что не существует общего языка, на который могли бы быть полностью переведены обе теории[43]. Некоторые базовые утверждения старой теории нельзя выразить на каком бы то ни было языке, адекватном для ее последовательницы, и vice versa.

Несоизмеримость, таким образом, приравнивается к непереводимости, однако она не парализует деятельность профессиональных переводчиков. Это квазимеханическая деятельность, полностью направляемая руководством, которое устанавливает, какая строка одного языка может, salva veritate (с сохранением истинности), быть заменена строкой другого. Перевод такого рода является куайновским. Моя позиция выражена замечанием о том, что бблыпая часть аргументов Куайна в пользу неопределенности перевода может привести к противоположному выводу: вместо существования бесконечного количества переводов, совместимых со всеми нормальными диспозициями языкового поведения, часто не существует ни одного.

С этим Куайн мог бы почти полностью согласиться. Его аргументы требуют, чтобы был сделан выбор, но они не предопределяют результат. Согласно его позиции, нужно либо полностью оставить традиционные понятия значения, смысла, или нужно отказаться от допущения, что язык является или может быть универсальным, что выразимое в одном языке или выраженное одним словарем может быть также выражено в любом другом. Его вывод о том, что нужно отказаться от значения, последователен только потому, что универсальность языка берется им в качестве допущения.

Но ведь для этого нет достаточных оснований. Владеть лексиконом, структурированным словарем означает иметь доступ к разнообразному множеству миров, для описания которых может использоваться этот словарь. Различные словари – например, словари различных культур или исторических периодов – дают доступ к различным множествам возможных миров, в значительной степени пересекающихся, но никогда не совпадающих.

Хотя можно обогатить один словарь для получения доступа к мирам, прежде доступным только другим словарям, мы получим при этом весьма специфический результат, который обсудим далее. Чтобы «обогащенный» словарь продолжал выполнять некоторые важнейшие функции, термины, добавленные при обогащении, должны быть строго изолированы и сохранены для специфических целей.

Принятие универсальной переводимости в качестве предпосылки было неизбежным из-за обманчивой близости к другому, отличному от него, допущению, которое я в данном случае разделяю: все, что может быть сказано на одном языке, может, при приложении усилий и воображения, быть понято говорящим на другом языке. Однако предпосылкой такого понимания выступает не перевод, а изучение языка. Радикальный переводчик Куайна на самом деле просто изучает язык. Если ему это удается, чему, как мне кажется, нет особых препятствий, он становится билингвистом. Но это не гарантирует, что он или кто-либо еще сможет переводить с нового приобретенного им языка на тот, который он усвоил прежде. Хотя возможность изучения в принципе подразумевает возможность перевода, утверждение о том, что это так, нуждается в аргументации. Вместо этого большая часть философских обсуждений рассматривает его несомненным. «Слово и объект» Куайна является явным свидетельством этого[44].

Я предполагаю, что проблемы перевода научного текста на иностранный язык или на более поздний вариант языка, на котором он был написан, гораздо больше походят на проблемы перевода художественной литературы, чем это обычно предполагали. В обоих случаях переводчик многократно встречает предложения, которые можно перевести несколькими альтернативными способами, не передающими полностью их содержание. Нужно принимать непростые решения относительно того, какие аспекты оригинала наиболее важно передать. Разные переводчики могут действовать по-разному, один и тот же переводчик может принимать различные решения в различных ситуациях, даже если задействованные в тексте термины не являются двусмысленными ни в одном языке. Такого рода выбор подчиняется нормам ответственности, но не определяется ими. В подобных обстоятельствах не существует в полной мере правильного и неправильного. Сохранение истинностного значения при переводе научных сочинений такая же насущная задача, как сохранение настроения и эмоциональной окраски при переводе литературных произведений. Ни того, ни другого нельзя достичь полностью; даже достоверное приближение требует большого вкуса и деликатности. В случае с наукой эти обобщения применимы не только к отрывкам, где теория используется в явном виде, но и к тем, которые их авторы считают только описательными.

В отличие от многих людей, разделяющих мои по большей части структуралистские симпатии, я не пытаюсь уничтожить или даже уменьшить пропасть, которая, как считается, отделяет буквальное использование языка от фигурального. Напротив, я не могу вообразить теорию фигурального использования – теорию, к примеру, метафор или других тропов, – которой бы не предшествовала теория буквального значения. Точно так же, обращаясь от теории к практике, я не могу представить, как слова могут эффективно использоваться в тропах вроде метафоры, кроме как в сообществе, члены которого предварительно усвоили их буквальное значение[45]. Моя точка зрения состоит лишь в том, что буквальное и фигуральное использование терминов похоже в своей зависимости от предустановленных ассоциаций между словами.

Это замечание приводит нас к теории значения, но лишь два аспекта этой теории имеют непосредственное отношение к аргументам, которые последуют ниже, и здесь я должен ограничиться ими. Прежде всего знать значение слова – это знать, каким образом употреблять его для общения с другими членами языкового сообщества, внутри которого оно существует. Но эта способность предполагает знание чего-то, что присуще слову самому по себе, скажем, его значения или его семантических признаков. Слова, за редкими исключениями, не имеют значения по отдельности, но только через их ассоциативную связь с другими словами внутри семантического поля. Если изменяется использование какого-либо отдельного термина, тогда использование терминов, связанных с ним, как правило, также меняется.

Второй аспект развиваемого мной взгляда на значение не столь обычен и имеет больше следствий. Два человека могут использовать набор взаимосвязанных терминов одинаковым образом, но применять в своей деятельности различные (в принципе совершенно несвязанные) наборы координат поля. Примеры приведены далее, а пока можно подумать над следующей метафорой. США могут быть нанесены на карту с помощью разных систем координат. Индивиды с разными картами будут определять положение, скажем, Чикаго, посредством различных пар координат. Но все они тем не менее будут устанавливать местонахождение одного и того же города, при условии, что карты масштабированы таким образом, что сохраняют относительное расстояние между элементами, нанесенными на карту. Метрика, сопутствующая каждому из различных наборов координат, должна, таким образом, быть выбрана так, чтобы сохранять структурные геометрические отношения внутри нанесенной на карту территории[46].

 

Обрисованные только что посылки имеют следствия для продолжающихся дебатов по семантике возможных миров. Ее суть я кратко изложу, прежде чем связать ее с тем, что было только что сказано. О возможном мире часто говорится как о том, каким мог бы быть наш мир, и это неформальное описание очень хорошо для наших настоящих целей[47].

Так, в нашем мире у Земли есть только один естественный спутник (Луна), но существуют другие возможные миры, почти такие же, как наш, отличные лишь тем, что там Земля имеет два или более спутника или не имеет ни одного. («Почти» предусматривает корректировку феноменов, при которой законы природы останутся неизменными, а количество спутников может варьироваться.) Также существуют возможные миры, похожие на наш в меньшей мере: там, скажем, нет Земли или нет планет, и даже такие, где законы природы отличаются от наших.

Некоторые философы и лингвисты были вдохновлены тем, что понятие возможных миров предлагает новый путь как для логики модальных высказываний, так и для интенсиональной семантики логики и естественных языков. Например, необходимо истинные высказывания истинны во всех возможных мирах; возможно истинные высказывания истинны в некоторых; а истинное контрфактическое высказывание истинно в некоторых мирах, но не в мире произносящего его индивида.

Получив набор возможных миров для квантификации, формальная логика модальных высказываний становится богаче. Благодаря квантификации по возможным мирам можно получить интенсиональную семантику, хотя и более сложным путем. Так как значение или интенсионал высказывания – это то, по чему идет отбор возможных миров, в которых это высказывание истинно, то каждое предложение может быть истолковано как функция от возможных миров по истинностным значениям. Точно так же свойство может быть представлено как функция от возможных миров по множествам, элементы которых обнаруживают это свойство в каждом мире. Другие виды обозначающих терминов могут быть концептуально реконструированы похожими способами.

Даже такой краткий набросок семантики возможных миров говорит о важности спецификации тех возможных миров, по которым происходит квантификация, и здесь мнения расходятся. Дэвид Льюис, к примеру, осуществляет квантификацию по сплошному ряду миров, которые только можно себе представить. Сол Крипке сосредоточивает внимание на возможных мирах, которые могут быть приняты по соглашению. Возможны и средние позиции между этими двумя точками зрения[48].

Сторонники этих позиций обсуждают множество вопросов, большая часть которых не имеет отношения к настоящему предмету Но все участники обсуждений, кажется, принимают, вместе с Куайном, что все может быть сказано на любом языке. Если, согласно моей предпосылке, это допущение неверно, требуется дополнительное обсуждение.

Вопросы, связанные с семантикой модальных высказываний или с интенсионалами слов и строк, из них состоящих, ipso facto являются вопросами о высказываниях и словах в определенном языке. Для их решения важны только те возможные миры, которые постулируются этим языком. Расширение квантификации с целью включения миров, доступных только посредством обращения к другим языкам, кажется в лучшем случае бесполезным, а в некоторых случаях это может послужить источником ошибок и путаницы. Один важный род путаницы уже был упомянут – историк, пытающийся представить старую науку в своем собственном языке.

По крайней мере в применении к историческому развитию сила и эффективность аргументов семантики возможных миров требуют их ограничения мирами, доступными посредством данного словаря, мирами, которые могут быть постулированы участниками данного языкового сообщества или культуры[49].

* * *

До настоящего времени я занимался общими утверждениями, опуская как иллюстрации, так и аргументацию. Позвольте сейчас предоставить их, хотя я осознаю, что не решу задачу до конца. Мой аргумент будет разбит на две части. В данном разделе рассматривается часть словаря ньютоновской механики, в частности взаимосвязанные термины «сила», «масса» и «вес». Прежде всего обсуждается вопрос: что должен, а чего не должен знать индивид, чтобы быть членом сообщества, использующего эти термины? Затем дается понимание, как обладание этими знаниями ограничивает миры, которые члены сообщества могут описать без насилия над языком.

Миры, которые они не в силах описать, могут быть, конечно, описаны позже, но только после изменения словаря. Это изменение будет препятствовать последовательному описанию части миров, которые возможно было описать прежде. Об этом типе изменений подробно побеседуем в завершающем разделе статьи. В частности, сосредоточимся на так называемой каузальной теории референции, применении понятий концепции возможных миров, которая, как считается, лишает важности такие изменения.

Словарь, в котором описываются и объясняются феномены такой области, как механика, является историческим продуктом, развивающимся со временем и многократно передаваемым в его настоящем состоянии от одного поколения к другому. В случае механики Ньютона необходимая группа терминов была определенное время стабильной, и техники их передачи были относительно стандартными. Их исследование будет иметь дело с характеристиками, приобретаемыми студентом в течение курса, после которого он станет дипломированным специалистом в данной области[50].

Прежде чем может начаться настоящее овладение ньютоновской терминологией, другие значительные части словаря уже должны быть в наличии. Студенты должны, к примеру, уже обладать словарем, адекватным для обозначения физических объектов и для их местонахождения в пространстве и времени. На это они должны наложить математический словарь, достаточно богатый, чтобы делать возможным количественное описание траекторий и анализ скоростей и ускорения тел, движущихся по ним[51]. Кроме того, по крайней мере имплицитно, они должны владеть понятием величины, значение которой для всего тела является суммой значений для его частей. Количество материи – классический пример.

Всеми этими терминами можно овладеть, не обращаясь к теории Ньютона, и студент должен знать их, прежде чем приступить к ее изучению. Другими языковыми единицами, необходимыми для этой теории – особенно терминами «сила», «масса» и «вес» в их ньютоновском смысле, – можно овладеть только вместе с теорией целиком.

Есть пять особенностей изучения ньютоновских терминов; проиллюстрируем.

Прежде всего усвоение не может начаться, когда нет достаточно большого набора слов.

Во-вторых, в процессе усвоения новых терминов дефиниция не имеет большого значения.

Вместо определения эти термины вводятся посредством прояснения примеров их употребления – примеров, приводимых тем, кто уже принадлежит к языковому сообществу, в котором они находятся в обращении. Это прояснение часто включает в себя настоящую демонстрацию, например, в студенческой лаборатории, или одну или несколько иллюстративных ситуаций, к которым, как правило, применяет эти термины тот, кто уже знает, как их использовать. Демонстрации не обязательно должны проходить реально. Иллюстративные ситуации могут быть представлены в описании, приводимом первоначально в терминах, взятых из изначально имеющегося словаря, но в этом описании то тут, то там будут появляться термины, которые предстоит выучить.

Эти два процесса по большей части взаимозаменяемы, и большинство студентов попеременно сталкивается с ними обоими. Оба обязательно включают в себя остенсивный или предустановленный элемент: терминам обучают при помощи демонстрации, непосредственной или при помощи описания, ситуаций, к которым они применяются[52]. Усвоение, которое оказывается результатом данного процесса, распространяется не только на слова, но и на мир, в котором они функционируют. Когда я использую фразу «предустановленные описания», то имею в виду, что эти установления относятся как к предмету, так и к словарю науки, как к миру, так и к языку

Третий важный аспект процесса обучения состоит в том, что предъявление одной иллюстративной ситуации редко или даже никогда не дает достаточно информации, чтобы позволить студенту использовать новый термин. Необходимо несколько примеров различного рода, часто сопровождаемых примерами внешне сходных ситуаций, к которым термин не может применяться в принципе. Более того, изучаемые термины редко применяются к этим ситуациям по отдельности, но, напротив, включаются во все предложения или утверждения, где некоторые обычно считаются выражающими законы природы.

В-четвертых, среди утверждений, используемых для усвоения одного нового термина, имеются такие, которые содержат и другие новые термины, поэтому они должны усваиваться вместе с первым. Процесс изучения, таким образом, устанавливает взаимосвязи множества новых терминов, структурируя содержащий их словарь. Наконец, обычно существует значительное пересечение между ситуациями (и между соответствующими утверждениями), к которым обращаются изучающие язык, поэтому индивиды полноценно общаются, хотя выучили термины, при помощи которых могут общаться, разными способами. Несмотря на то что описываемый процесс кажется близким к дефиниции, дефиниция не должна обязательно разделяться другими членами языкового сообщества.

В качестве примера рассмотрим термин «сила». Ситуации, экземплифицирующие наличие силы, бывают различного рода. Это мускульное напряжение; натянутая струна или пружина; тело, обладающее весом (обратите внимание на появление другого термина, который нужно выучить), или в конечном счете определенные типы движения. Последнее особенно важно и представляет большие трудности для студентов.

В соответствии с ньютонианским использованием «силы» не все типы движения демонстрируют наличие ее референта. В связи с этим необходимы примеры, отображающие разделение между вынужденным и свободным движением. Более того, их усвоение требует подавления прочно укорененных доньютоновских интуиций.

Для детей и аристотелианцев классическим примером несвободного движения служит метание снаряда. Примером свободного движения выступает падающий камень, вращающийся волчок или вращающийся маховик.

Для ньютонианца во всех этих случаях мы имеем дело с несвободным движением. Единственный пример ньютонианского свободного движения – движение по прямой при постоянной скорости, и это может быть осуществлено непосредственно только в межпланетном пространстве. Однако учителя пытаются изобрести аналоги таких примеров. (До сих пор помню, как на лекции приводили в качестве примера кусок льда, скользящий по поверхности стекла, – это помогло мне избавиться от начальных интуиций и усвоить ньютоновское понятие «силы».) Но для большинства студентов основной путь к этому ключевому аспекту использования термина лежит через усвоение последовательности слов, известной как ньютоновский первый закон движения: «при отсутствии воздействия внешней силы тело движется прямолинейно с постоянной скоростью». Он вводит тип движения, не нуждающегося в силе, посредством дескрипции[53].

Следует сказать несколько больше о термине «сила», но позвольте мне сначала кратко упомянуть два связанных с ним термина – «вес» и «массу». Первый относится к определенному роду силы, которая заставляет физическое тело оказывать давление на свою опору в состоянии покоя или падать, оставшись без опоры. В этом качественном смысле термин «вес» известен до ньютоновской «силы» и используется при усвоении последнего термина. «Массу» обычно определяют как величину, равнозначную «количеству материи», где материя – субстанция, из которой состоят физические тела, вещество, количество которого сохраняется при изменении свойств материальных тел. Любая характеристика, которая, как и вес, присуща физическому телу, является показателем присутствия материи и массы. Как в случае с «весом» и в отличие от случая с «силой», качественные характеристики, посредством которых устанавливаются референты «массы», совпадают с использовавшимися до Ньютона.

Но ньютоновское использование всех трех терминов является количественным, и ньютоновская форма количественного описания меняет как их индивидуальное употребление, так и взаимосвязь между ними[54]. Только единицы измерения могут быть установлены конвенционально; шкала же должна быть выбрана так, чтобы вес и масса были экстенсивными величинами и чтобы силы, таким образом, могли быть векторными. (Сравните с температурой, для которой как единицы измерения, так и шкала могут быть выбраны конвенционально.) Повторюсь: процесс изучения нуждается в непосредственном сопоставлении утверждений, содержащих изучаемые термины, с ситуациями, взятыми из природы непосредственным или опосредованным образом.

Начнем с количественного описания «силы». Студенты полностью овладевают данным количественным понятием, обучаясь измерять силу безменом или другим упругим прибором. Такие инструменты появились некогда в научной теории или практике еще до Ньютона, когда они унаследовали концептуальную роль, которую ранее играли чашечные весы. С этого времени они стали главными, по причинам скорее концептуальным, нежели прагматическим.

39Эта статья была значительно переработана со времени симпозиума. За большую часть важной критики и советов в ходе этого процесса я благодарен Барбаре Парти (Barbara Partee) и моим коллегам по MIT Неду Блоку (Ned Block), Сильвиану Бромбергеру (Sylvain Bromberger), Дику Картврайту (Dick Cartwright), Джиму Хигинботему (Jim Higginbotham), Джуди Томсон (Judy Thomson) и Полу Хорвичу (Paul Horwich).
40Что касается Ньютона, см. «Newton’s «31st Query» и Degradation of Gold, Isis 42 (1951): 296–298. По поводу Бора см. J.L. Heilbron and T.S. Kuhn. «The Genesis of the Bohr Atom», Historical Studies in the Physical Sciences I (1969): 211–290, где на с. 271 приведены бессмысленные отрывки, которые дали начало проекту. В качестве введения к остальным упомянутым примерам см. «What are Scientific Revolutions?» Occasional Paper 18, Center for Cognitive Science (Cambridge, MA: Massachusetts Institute of Technology, 1981); переиздано в The Probabilistic Revolution, vol. 1, Ideas in History, ред. T. Kruger, T.J. Daston и M. Heidelberger (Cambridge, MA: MIT Press, 1987), pp. 7—22; также перепечатано в этой книге в качестве первой главы.
41В статье я постоянно буду говорить о словаре, о терминах и об утверждениях. Однако в данном случае меня интересуют более широкие концептуальные или интенсиональные категории, которые разумно приписывать животным или перцептивным системам. О поддержке, которую эта область получает от семантики возможных миров, см. в В.Н. Partee. «Possible Worlds in Model-Theoretic Semantics: A Linguistic Perspective», в «Possible Worlds in Humanities, Arts and Sciences: Proceedings of Nobel Simposium 65», ред. Sture Allen, Research in Text Theory, vol. 14 (Berlin: Walter de Gruyter, 1989), pp. 93—123.
42Для ознакомления с более полным и точным обсуждением этого вопроса и того, что последует далее, см. «Commensurability, Comparability, Communicability», в PSA 1982: Proceedings of the 1982 Biennial Meeting of the Philosophy of Science Association, vol. 2, ред. P.D. Asquith и T Nickles (East Lansing, MI: Philosophy of Science Association, 1983), pp. 669–688; переиздано в этой книге в качестве главы 2.
43Первоначально мое рассуждение затрагивало какязыковые, так и неязыковые формы несоизмеримости. Теперь я считаю такое расширение излишним, обусловленным непониманием того, что большая часть внеязыковых компонентов приобретается вместе с языком в процессе его изучения. Усвоение того, что я когда-то принял за несоизмеримость в отношении оборудования, иллюстрируется, например, рассмотрением пружинных весов в этой статье.
44W.V.O. Quine. «Word and Object» (Cambridge, MA: Technology Press of the Massachusetts Institute of Technology, 1960), pp. 47, 70 f.
45См. мою статью «Metaphor in Science» в Metaphor and Thought, ред. Andrew Ortony (Cambridge: Cambridge University Press, 1979), pp. 409–419; перепечатано в настоящей книге как гл. 8.
46Некоторые вводные пояснения в отношении того, что имеется в виду в этих беглых замечаниях, приведены в моей статье «Соизмеримость. Сравнимость. Коммуникативность».
47Статья Барбары Парти (Barbara Partee) предоставляет изящное обобщение норм и техник семантики возможных миров в ее рассмотрении как лингвистами, так и философами. Читателям, не знакомым с темой, стоит прочитать ее в первую очередь.
48Парти предоставляет как более полное описание этих различий, так и полезную библиографию. Более аналитическое рассмотрение содержится в работе: R.C. Stalnaker. «Inquiry» (Cambridge, МА: MIT Press, 1984). В центре обсуждения находится онтологический статус возможных миров, то есть их реальность: различия в области квантификации, присущие теориям возможных миров, указаны тут же.
49Парти подчеркивает, что возможные миры не являются воображаемыми мирами, указывает, «что мы можем вообразить существование возможностей, которые мы не можем вообразить», и утверждает, что ограничение возможных миров воображаемыми мирами может сделать невозможным рассмотрение таких случаев. Разговор с ней после симпозиума привел меня к мысли о необходимости еще и другого разделения. Не все миры, доступные или предусмотренные данным словарем, мыслимы: мир, содержащий квадратные круги, может быть предусмотрен словарем, но не мыслим; к другим примерам я прибегну ниже. Я считаю нужным исключить при квантификации по возможным мирам только те миры, доступ к которым требует реорганизации словаря. Заметьте также: говорить о различных словарях как о дающих доступ к различным множествам возможных миров не означает просто добавить еще одно к стандартному набору отношений доступа, обсуждаемых в начале статьи Парти. Не существует рода необходимости, соответствующей словарной доступности. Исключая предложения, предусматривающие мир, который нельзя мыслить, никакое предложение, встраиваемое в данный словарь, не является необходимо истинным или ложным просто потому, что оно доступно в данном лексиконе. Вообще вопрос лексической доступности, видимо, должен вставать для всех применений аргументов возможных миров, таким образом охватывая стандартный набор отношений доступа.
50Я рассматриваю овладение словарем, поскольку это – ключ к тому, что влечет за собой обладание индивида каким-либо словарем. Однако конечный продукт не зависит от того, что словарь передается от поколения к поколению. Следствия будут теми же самыми, как если бы, к примеру, словарь являлся генетически заложенной способностью или был бы имплантирован квалифицированным нейрохирургом. Например, передача словаря требует многократного обращения к конкретным примерам. Имплантирование того же самого словаря, как я полагаю, должно включать имплантирование в память отпечатков от прояснения этих примеров.
51На практике техники описания скоростей и ускорений по траекториям обычно выучиваются в рамках того же курса, на котором усваивают последующие термины. Но первое множество может быть усвоено без второго, тогда как второе нельзя усвоить без первого.
52Термины «остенсивность» и «остенсивный», кажется, имеют различные употребления, которые для настоящих целей должны быть разделены. В одном случае эти термины подразумевают, что только демонстрация референта слова необходима для его выучивания или определения. В другом случае они подразумевают, что демонстрации в процессе изучения необходимы только в некоторых случаях. Я, конечно же, использую эти термины во втором смысле. Насколько правильно расширить их до случаев, когда описание на языке начального словаря заменяет реальную демонстрацию, зависит от понимания, что описание не делает ряд слов эквивалентным утверждениям, включающим слова, которые должны быть выучены. Скорее оно позволяет студентам представить ситуацию и применить к этому представлению такие же ментальные процессы (какими бы они ни были), которые в другом случае были бы применены к реально воспринимаемой ситуации.
53Первый закон Ньютона является логическим следствием второго закона, и причины, по которым он сформулировал их как отдельные законы, долго были загадкой. Ответ может лежать в образовательной стратегии. Если бы Ньютон позволил второму закону включить в себя первый, читателям пришлось бы разбираться в его употреблении терминов «масса» и «сила», что в действительности оказывалось трудной задачей, усложняемой еще и тем, что эти термины ранее имели не только иное индивидуальное использование, но и взаимосвязь между ними была иной.
54Хотя мое исследование расходится с их исследованиями, многие последующие соображения (точно так же, как и те, о которых шла речь выше) были навеяны размышлениями над техниками, развиваемыми Дж. Д. Снидом (J.D. Sneed) и Вольфгангом Штегмюллером (Wolfgang Stegmiiller) для формализации физических теорий, особенно в отношении способа введения ими теоретических терминов. Обратите внимание и на то, что эти соображения намечают путь к решению центральной проблемы их подхода: как отделить ядро теории от ее расширений? По поводу этой проблемы см. мою статью «Theory Change as Structure Change: Comments on the Sneed Formalism», Erkenntnis, 10 (1976): 179–199; переиздано как гл. 7 настоящей книги.
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»